Книга Крапива, страница 70 – Даха Тараторина

— Вот жэ упрямая тварь! – выругался Шатай и добавил, многозначительно покосившись на Власа: – Ещё и конь умом поврэдился…

Он догнал животных и успокаивающе похлопал гнедого по морде, но, едва сунул ногу в стремя, тот снова заартачился. Вслед за ним забеспокоился и Рыжий. Он прижал уши и забил копытом, а Шатай процедил:

— Сын горной козы… В сёдла! Скорэе!

Коли что-то напугало степняка, надобно сначала делать ноги, а опосля уже спрашивать, от чего бежали. Крапива быстро усвоила эту науку, Влас же, хоть и рад был порисоваться, предпочёл последовать её примеру. Но не тут-то было!

Гнедой взбрыкнул, вырывая повод, и, словно дождавшись команды, рыжий бешено заржал.

Влас сорвался с места за мгновение до того, как конь побежал. Куда там! Кривого мерин, может, и не оставил бы, но до срединника ему дела не было. Смекнув, к чему идёт, княжич бросил бесполезную затею и поспешил на помощь Шатаю: Гнедой встал на дыбы, глаза его бессмысленно таращились.

— Уйди, раб! Нэ мэшай!

— Да пошёл ты! – тяжело дыша, отрезал Влас.

Но от двоих проку было ещё меньше, чем от одного. Не в силах договориться, мужчины лишь мешали друг другу. Коню же всего меньше хотелось оставаться на месте и, не дождавшись наездника, он тоже понёсся прочь. Запутавшегося в стремени Шатая ещё малость протащил за собой, но тот ловко подтянулся, выхватил притороченный к седлу меч и срезал ремешок прежде, чем Крапива успела взвизгнуть. Поднятый клуб пыли ещё не осел, а говор степи, который, привыкнув, уж и не разберёшь, стих. Попрятались птицы, замолчала доставучая мошкара, даже ветер, и тот не свистел. Зато появился иной говор – тяжёлый, многоголосый. От его звучания где-то глубоко в животе рождалась звенящая тревога.

Срединникам язык степи был незнаком, но и они уразумели, что это не к добру. Шлях же где лежал, там и замер. Лекарка кинулась к нему: не сломал ли чего? Но Шатай выпростал вперёд руку – стой! Он приложил палец к губам.

Влас едва слышно выругался, и Крапива, хоть и получала от матери нагоняй за каждое бранное слово, с ним согласилась.

— Что это?

Спросила шёпотом, но шлях так злобно на неё зыркнул, что стало ясно: каждый звук несёт смерть.

Крапива удерживала рубашку у груди и думала, что, не прижимай она так сильно руки, сердце точно выскочило бы меж рёбер. Оно колотилось громче некуда и наверняка выдавало её незримому пока хищнику. Зубы ему вторили.

Находись травознайка дома, под защитой развесистых крон деревьев, решила бы, что по листьям застучал дождь. Но окрест не было ни дождя, ни листьев, не деревьев.

Шуршали крылья. Множество, множество крыльев! Крошечных, но жёстких, легко прорезающих не то что людскую кожу, а и толстую конскую шкуру.

Троица и не поняла, когда рой приблизился. Клуб пыли в воздухе всё не таял, а после вдруг ожил. Наперво, он метнулся туда, откуда доносился едва слышимый топот копыт, и Шатай перевёл дыхание. Но рой вернулся и завис прямо над ними.

Мошки малость напоминали светляков, коими Крапива любовалась вечерами. Мелкие, с толстыми мохнатыми брюшками и невероятного цвета крыльями – изумрудными, переливающимися на солнце. Когда одна букашка уселась лекарке на плечо, она не сразу смекнула, отчего мужчины перепугались. Эка невидаль – жучок! Таковые и в Тяпенках не редкость.