Книга Крапива, страница 47 – Даха Тараторина

Когда она вконец замёрзла, то укуталась в одеяло и попыталась под ним раздеться. Мелькало то колено, то обнажённое плечо. Влас следил сквозь опущенные ресницы – хороша! Немудрено голову потерять!

Рубаха теперь сушилась на рогатине с одной стороны остывающего очага, а Крапива, свернувшись калачиком, дрожала с другой.

Влас пошевелился, проверяя, не отвалится ли от него что важное. Вроде всё осталось на месте. Осторожно встал, поморщился, потянулся. Тело отозвалось резкой болью – благодарило за то, что княжич нарвался на жестокие побои.

Перед рассветом стояла глухая темень – лучший час для побега. Но пленник мыслил трезво. Лагерь не остался без присмотра. Хитрые шляхи умели бдеть как никто, и бежать сейчас означало бы лишь навлечь на себя их гнев. Он подошёл к Крапиве. Девка съёжилась, жёсткое одеяло кусало нежную кожу. А под одеялом она лежала нагая и беззащитная, уверенная, что проклятье да вера дикарей защитят её.

— Ну и дура же, – прошептал Влас.

Крапива пошевелилась, одеяло сползло, открывая молочную грудь, и девица задрожала от холода, сквозь сон пытаясь вернуть тепло.

Обыкновенно девки Власа страсть как любили! Случалось, что сами приходили в его покои, случалось, что и он дарил сладкие пряники и дорогие перстни, заслуживая поцелуй. Случалось и так, что вовлекали его в игру и притворялись неприступными. С такими веселья было всего больше. Из таких была и лекарка. Верно, думала, что удивит княжича своим упрямством! Что ж, Влас и вправду удивился – проклятье у девки оказалось самое настоящее. Ну да на всякую кобылу найдётся свой всадник, а всякое проклятье можно снять.

Влас провёл рукой над плечом девицы, со скрытым наслаждением удерживаясь от прикосновения, и натянул одеяло обратно.

— Отойди от нэё.

Голос мог бы принадлежать змею, а не человеку, ибо шипение полнилось злобой. Влас не стал шарахаться, прикидываться умирающим или божиться, что не хотел худого. Он улыбнулся краем рта, медленно повернулся к Шатаю и приложил палец к губам.

— Не разбуди.

— Отойди от нэё, – повторил шлях, но повторил тише. – Нэ трогай!

— И думать не смел. А ты?

Княжич склонил голову на бок. Шлях был весь как заряженный капкан: перо упади – и сомкнётся железная пасть. Кто другой счёл бы за благо не злить дикаря, Влас же только усмехнулся. Сивый да сероглазый, среди своего народа Шатай был что белая ворона. Не иначе, мамка загуляла со срединником, а может степняк снасильничал равнинную бабу. Но по всему видать, что намешано в юнце понемногу от каждой крови. Рослый да худощавый, наверняка ловкий, но силы в кулаках немного. В бою Влас его не помнил и не прочь был поглядеть, на что Шатай способен. А уж в том, что одержит верх, княжич не сомневался: ростом он уступал юнцу совсем маленько, зато телом был крепче. Один на один ему разве что шляховский вождь достойный соперник, но и тот победил обманом, а не воинской удалью.

— Если ты можэшь говорить, то можэшь и сражаться.

Влас без удовольствия пощупал перевязанные рёбра и нехотя признал:

— Нет, это вряд ли. Не сегодня.

— Тогда я убью тэбя, как собаку!

Шатай едва сдерживался, чтоб не обнажить оружие, коим для чего-то обвесил весь пояс. Однако медлил. Не иначе опасался поранить девку. И говорил грозным шёпотом, отчего Влас не мог сдержать улыбки.