Книга Крапива, страница 109 – Даха Тараторина

— Я слыхал, что, если женщина шляхов оказывалась виновна в преступлении, её казнили особо. Никто не желал касаться… – Змей хохотнул. – Дочери Рожаницы. И, дабы не осквернять себя грехом, её заживо закапывали в землю. Что же, девка, гордись. Ты умрёшь как настоящая шляшенка. – Он пнул ком земли в могилу, но пленница не шелохнулась. Тогда Змей приказал: – Голову оставьте на поверхности. Смрадникам.

* * *

В ту ночь впервые за долгие годы в Степи пошёл дождь. Кое-кто счёл его предзнаменованием, но доброе оно или злое, так и не договорились. Поэтому никто не удивился, когда наутро к лагерю приблизился всадник. Он назвался Бруном и сказал, что хочет говорить с тем, кто ведёт войско. Змей для порядка заставил его обождать, но не прогнал.

Ливень всё не заканчивался, хочешь-не хочешь, пришлось ставить навес. Змей сидел под ним и, водя пальцем по блёклому рисунку, разбирал карту. Читать он умел ровно настолько, чтобы не спутать верх и низ у букв, зато не забывал отмечать угольком свои владения. Степь на карте была почти сплошь в чёрных штрихах.

Шал дружелюбием никогда не отличался, а на приезжего косился и вовсе брезгливо – равнялся на командира. За это Змей и ценил ближника: учился быстро.

— Господинэ, с тобой хочэт говорить шлях из плэмэни Иссохшэго дуба.

Имени своего племени Брун не скрывал, всё одно прознали бы. Он ждал, что Большой Вождь вспомнит, кто иссушил Дуб, но Змей уже давно не вёл счёт жертвам, а в степи не осталось никого, кто не имел бы на него зуба. Брун отчаянно скрывал испуг и подошёл на негнущихся ногах.

— Свэжэго…

Змей прервал его жестом. Быстрого взгляда хватило, чтобы понять – не вождь явился на поклон и даже не ближник. Мальчишка трясся что ковыль на ветру, конь его не ел досыта, а меч ковал не великий мастер.

— Передай пришельцу, Шал, что я не говорю с младшими.

При виде Змея Брун сбледнул, а глаза его выпучились, как плошки, но тут покраснел от злости.

— Я сижу у старшэго костра! И я принёс тэбэ весть от моего вождя!

Змей насмешливо зыркнул на шляха и повернулся к ближнику.

— Шал, передай хэльгэ, что я буду говорить только с вождём их ничтожного племени.

Брун открыл рот возразить, но Змей опередил его.

— А если будет упрямиться, отрежь ему язык.

Речь шляха так и осталась неуслышанной. Брун, трясясь от ярости, поклонился и пошёл обратно к мерину. Своим воинам Змей приказал не трогать гонца, но смеяться над ним не воспрещал. Поэтому, когда Брун ошалело оглядывался на вождя, они улюлюкали ему вослед и советовали поскорее убраться. Но того словно не заботили насмешки. Он всё глядел на Змея. Змей широко улыбнулся на прощание.

Скоро, как и ожидалось, они вернулись: назвавшийся Бруном и его вождь. Быстро стало ясно, отчего глава племени не приехал сам сразу. Он с трудом держался в седле, Змей намётанным глазом определил глубокую рану, а может и не одну, под рёбрами. Однако вождь был горд и виду старался не подавать.

Он спустился наземь, отказавшись от помощи, и двинулся к Большому Вождю. Брун же всё шептал ему что-то на ухо.

Приблизившись, старший в Иссохшем дубе стиснул зубы. Что-то в облике Змея обеспокоило его так же, как обеспокоило гонца. Но говорил он твёрдо.

— Нэ стану жэлать тэбэ свэжэго вэтра, Змэй. Вижу, ты нэ из наших краёв, и наши обычаи тэбэ не по нраву.