Книга Крапива, страница 112 – Даха Тараторина

Лада подошла, робко улыбнулась и взяла его за руку. Потянула к вороху подушек, брошенных в шатре именно ради такого случая, уложила и взялась за пояс. Освободив господина от штанов, склонилась над пахом.

— Нет, не так.

Брезгливостью Змей не страдал тоже, и то, что Лада с вечера ублажала ближника, его не заботило. Но хотелось иного.

— Твоя воля, господинэ…

Лада растянулась рядом и задрала подол юбки. Лицо её оставалось безучастно, как и тогда, когда она стояла на коленях перед Шалом.

— Нет.

Рабыня встала на четвереньки.

— Тьфу, дурная баба!

— Чего же ты желаешь, господинэ?

— Сядь.

Она подчинилась и села на пятки, так как хозяин не любил, чтобы рабыни по-шляховски перекручивали ноги. Змей брезгливо осмотрел её, но не нашёл, к чему придраться. И тогда, поддавшись наитию, положил голову на колени Ладе и велел:

— Волосы мне чеши.

Та закаменела, но выполнила и это. Кто-то из женщин подал гребень, зубцы скользнули по волосам, слишком светлым для шляхов.

Скоро неясная тревога оставила Змея, он задремал и, разомлев, спросил:

— А что, Лада-ладушка, доноси ты моё дитя, сейчас чесала бы его так же?

Рука рабыни дрогнула, гребень вырвал несколько волосков.

— Того нэ ведаю, господинэ… Если бы ты приказал, да.

Змей довольно хмыкнул. Многие рабыни ходили брюхатые после ночей с ним, но ни одна не разродилась. Месяц-два, самое большее – полгода, и чрево выталкивало из себя ещё не сформировавшееся чадо. Змей не поднял на руки и не оплакал ни одного из них, потому что сам сделал всё, чтобы его семя сгнило. Сам пришёл к лесной ведьме. Давно, ещё в других землях. Сам потребовал зелье, что оборвёт его род. Так и вышло.

Лада носила под грудью дитя дольше всех. Почти восемь месяцев. Тогда в первый и в последний раз в жизни Змей ощутил что-то, но был то страх или счастье, так и не понял.

Конечно, она извергла из себя мёртвое дитя. И убивалась так, что Змей даже не стал наказывать рабыню за побег: гонимая болью, она ухитрилась обойти караульных и отдалиться от лагеря. Когда же её, окровавленную, отыскали, ребёнка уже не было, а вокруг нашли лишь следы лап большой дикой кошки.

Степь жадно пила воду, а дождь всё не прекращался. Горячий источник покрылся рябью, по камням струились ручьи, и даже закуток меж валунами, где на ночь схоронилась троица путников, лишь немного укрывал их от влаги. Однако дождь был тёплым, поистине летним, а спалось под его перестук славно.

Имелась и ещё причина, по которой Крапива выспалась так, как прежде не случалось. Если уж совсем честно, то две. Одна лежала с правого бока, обнимая девку обожжённой рукой, вторая сопела ей в живот, устроив на нём голову.

Травознайка чудом не заорала. Яркие бесстыдные образы пронеслись перед внутренним взором, память услужливо подкинула ощущения и звуки, а телом вновь завладела истома.

Ведьма Байгаль не ошиблась, колдовством склоняя их к непотребству. Рожаница услышала самую древнюю из молитв, Мёртвые земли начали оживать. Невелика цена – честь одной-единственной девки ради спасения целой степи. Навряд Крапиву, ныне порченную распутницу, кто теперь возьмёт замуж, ну да она и прежде не надеялась. Многие девки и вовсе ухитряются скрыть от будущего мужа, миловались ли с кем до него… Лишь бы Влас с Шатаем не принялись хвастать перед всеми Тяпенками. Да ладно Тяпенки! Матушка бы не прознала…