Книга Кто не спрятался, я не виновата, страница 64 – Варвара Шестакова

— Итак, Марти, это она? – спросила она с порога, и ее интонация проделала в воздухе такую петлю, что оставалось только подключить к этому жест указательным пальцем или направить прожектор. – Русская, правда?

Отец, скромно скрестивший руки за спиной, несколько смутился и попытался отстранить нас от этого риторического вопроса.

Он подошел ко мне и радостно пожал руку своими двумя. От его ладоней веяло каким-то теплом, они были иссечены мелкими полосками, морщинки тянулись от пальцев к ладоням куда-то вверх, словно реки. Его руки были похожи на руки простого человека, быть может, плотника. И сложно представить, как они, такие живые и человеческие, могли когда-либо сжимать сухие клешни его матери. Впрочем, любовь зла, любовь слепа, про это и говорил Набоков.

— Ох, ну, может, хоть в этот раз сделаешь меня бабушкой? Мартин? – продолжала она подчеркнуто театрально. – Все многочисленные предыдущие разы как-то провалились, а? – добавила она почти шепотом, словно специально для меня. Чтобы я как можно ярче представила себе эту вереницу предыдущих, и я представила.

Фантазии у меня было хоть отбавляй, она подкреплялась и подпитывалась его постоянными звонками и переписками. Я не позволяла себе взять в руки его телефон или откинуть крышку ноутбука, но я видела иногда, как на экране всплывали недвусмысленные сообщения, начинавшиеся неизменно «Мой дорогой Мартин…», «Мартин, любимый…» и подобными вольностями, причем приходили они с разных номеров.

«Это же только слова, всего лишь слова!» – неизменно отвечал он, словно отстаивая свою свободу.

Мы часто выходили вместе в свет, но было чувство, что он сторонится меня, старается не привлекать к своей личной жизни лишнего внимания, мне не хватало его публичного признания меня своей. Своей девушкой, женщиной, женой, кем угодно, но своей.

Однажды я высказалась, не сдержалась, привела ему все примеры, все имена и ситуации, на что он вышел из себя. Громко и очень резко, я в первый раз видела его таким, он кричал мне:

«Это моя жизнь! Мне здесь не нужен следователь! Мы не для этого начали жить вместе!»

Я выбежала из дома как ошпаренная, я неслась по ступенькам с седьмого этажа, перескакивая их и спотыкаясь, я вылетела наружу, как пробка из шампанского, и долго бесцельно бродила по городу, в слезах, не зная, что мне делать и куда идти. За время жизни с Мартином я понемногу теряла контакты, я словно растворялась в его жизни, я забывала, что такое жить самой. Эти ситуации периодически повторялись. Обычно через час или два он звонил мне и просил вернуться. Я возвращалась. Громкие ссоры порождали не менее громкие примирения. Мы лежали в постели, он нежно гладил меня по голове, но страх трещиной расползался по моей жизни.

Мы часто пытались работать рядом. Садились на диван каждый со своим ноутбуком на коленях. Мы сидели так близко, что я чувствовала запах его лосьона – он никогда не надевал рубашку дома – голый торс, свободный от любого давления.

Мы сидели рядом, и я часто не могла выдавить из себя ни слова. Его пальцы безжалостно отстукивали на клавиатуре очередной вальс сцен, он не задумывался ни на минуту. Слова, реплики и фразы, ремарки и описания текли из-под его голых рук, он зачерпывал их, словно пловец волны. А я не могла. Я сидела и слушала. Этот аккомпанемент убивал мои мысли, я не могла написать ни строчки, ни слова. Язык ополчился против меня, и я уже была не способна его победить. Пальцы набирали предложение для очередной статьи – первое предложение на белом фоне компьютерного листа – и я стирала его. Набирала – и снова пыталась поменять слова местами, разместить, как фигуры на шахматной доске – затем читала, и палец снова яростно падал на DELETE. Строка за строкой, буква за буквой убегали в небытие, туда, где им и было место. Туда, куда и должны отправляться слова, лишенные жизни.