Книга Кто не спрятался, я не виновата, страница 60 – Варвара Шестакова

Мы сидели в старом кинотеатре. Таком, что еще хранит в себе запах настоящего искусства. Наверное, он въелся в старые деревянные кресла, обитые красным сукном. Эти кресла стояли там несколько десятилетий – какие только спины не утопали в их бархатных объятиях, чьи только руки не ложились на их стертые подлокотники – именитые критики, режиссеры, актеры и актрисы. Поговаривали, что на месте номер пять в третьем ряду Катрин Денев как-то обронила бриллиантовую брошь, а уборщица, нашедшая ее и простодушно вернувшая хозяйке, получила приличное вознаграждение и приглашение на субботний чай. И что на самой галерке, на премьере «Последнего танго в Париже» Марлон Брандо бойко приставал к молоденькой ассистентке режиссера, чем очень обидел Марию Шнайдер.

Скорее всего, это лишь красивые домыслы, ведь каждое культовое место со временем обрастает легендами. Правду знали лишь лепные витиеватые стены и захоженные паркетные полы, быть может, их скрип и был попыткой выболтать нам всю правду, жаль, нам не дано было понять их язык.

В таких кинотеатрах я всегда утопала в деталях, кусочках историй, но не в этот раз. Когда мы сидели там с Мартином. В тот день я еще иногда путала «ты» и «вы», хотя мы уже встречались несколько раз и он уже целовал меня. Несколько раз. Я вела себя несколько старомодно, правда? Но я точно знаю, что как раз эта старомодность ему нравилась. Конечно, я чувствовала, что когда-нибудь это произойдет, что мы перешагнем через красную ленту. Но уже если по-настоящему отдаваться мужчине, то отдаваться медленно и постепенно, чтобы было время подумать, помечтать – так читают любимую книгу, не торопясь, наслаждаясь моментом.

Мы сидели где-то в самом центре зала. По экрану ползли титры, я лежала в бархатном кресле, а его руки, осмелевшие после бутылки «Кавы» (именно тогда мы и завели традицию брать в кино игристое), они легли мне на грудь – у меня над головой, на потолке зала беспечно разлеглась голая девушка эпохи Ренессанса. И я смотрела на ее круглую грудь, пока он водил рукой по моей. Потом опустился ниже, на мне была красная атласная юбка. А по экрану под музыку ползли и ползли титры, они были бесконечны, как были бесконечны твои руки, сдвинувшие сначала капрон, а потом шелк. И было страшно пошевелиться. Было страшно, что они остановятся, прежде чем вновь зажгут свет, но музыка продолжалась, вереницы слов тянулись по экрану и гологрудая девушка, заточенная в лепной орнамент, взирала на меня понимающе, хоть и свысока.

Я переехала к нему через полгода наших жарких встреч. Я попалась на удочку, как золотая рыбка. Как муха, я угодила в паутину. Я шла на съедение со счастливой улыбкой на лице. Все мои детские принципы, моя шкала ценностей, во главе которой была свобода, от чувств разлетелась в пух и прах. Первый раз за двадцать три года жизни я поняла, что такое чувствовать. Чувствовать себя, свое тело, мир вокруг, каждое мгновение, я словно вышла из глубокого сна, отошла от наркоза, в котором находилась всю сознательную жизнь.

Наша жизнь была настоящим творческим союзом, мы понимали друг друга без слов. Мы любили одни и те же книги, упивались одной и той же музыкой, наслаждались одним и тем же кино. Он научил меня разбираться в вине и гастрономии. Он многому меня научил.