Книга Кто не спрятался, я не виновата, страница 57 – Варвара Шестакова

Мартин несколько раз пробежал из соседнего зала и обратно. Я видела его, а он меня нет – меня заслонила группа девушек, весело поднимающих бокалы и, казалось, совершенно не интересующихся предметами выставки. Он явно кого-то искал, может, искал меня. Но мне нужно было отвлечься от этой мысли. Нужно было собрать материал на целую полосу. О чем тут вообще можно написать? Пуститься в рассуждения о значении красного в мировой культуре? Поднять тему насилия? М-да… Живопись – это не кино, здесь нет готового сюжета, нет героев ни положительных, ни отрицательных. Только холст и тонна краски. Зачем для этого целая полоса?

За окном темнело, накрапывал противный октябрьский дождь. В отражении капли падали прямо на красные холсты, открывалась течь. Багровые ручейки доползали до края картины и вновь принимали свой привычный окрас.

Вдруг небольшая группа посетителей оживилась – вокруг невысокой женщины стали собираться люди, защелкали фотовспышки, и меня осенило, что я даже не знаю, на чью выставку я пришла. Одна любопытная голландская художница – это все, что я узнала от Мартина.

Толпа прибывала и прибывала.

Когда появилась малейшая надежда на просвет в людском ручейке, я вскочила с дивана, подбежала к женщине, продолжавшей еще что-то щебетать высокому мужчине, и выпалила:

— Добрый вечер. А вы кто?

Ее немецкое щебетание мгновенно оборвалось. Несколько секунд она смотрела на меня, хлопая большими голубыми глазами, вблизи она оказалась гораздо моложе, чем я думала.

Затем протянула руку и ответила на английском:

— Здравствуйте, я Элиза Эрдо, – и, будто смущаясь, добавила: – Автор этой выставки.

Окружающие смотрели на меня как на идиотку. Но я старалась не замечать их, ответила, приняв ее мягкую руку:

— Очень приятно, меня зовут Люсьен, журнал «Le Cinema», у вас очень любопытные работы, – тут же, чтобы не упустить момент, я включила в себе журналиста. – Что двигало вами во время создания этих картин? Что заложено в этих красных пятнах?

— L'amor, – произнесла она на французском. Улыбнулась. Ее улыбка была теплой, но не скрывала легкую грусть. Затем добавила на английском: – Конечно любовь.

То ли ей не хватало слов на английском, то ли не хватало слов вообще. То ли она подбирала слова, то ли действительно не могла выразить невыражаемое.

— Любовь. – Элиза указала рукой на стену. – Это наше сердце. Оно вынуждено столько терпеть. Мир так сложен, так противоречив, человеческое сердце просто разрывается от переполнения любовью, страхом, болью. Мы все, каждый из нас, страдаем, подвергаемся любовным пыткам, кричим, что больше никогда-никогда не повторим этого, не позволим себе вновь испытать это. А потом с радостной покорностью вновь отправляемся на новую казнь. Мы ведь все знакомы с этим чувством. Вам ли это не знать, Вы меня понимаете.

Я слушала ее и понимала и не понимала одновременно. Я точно знала, что ее слова – это то, что мне никогда не захочется почувствовать и понять. Она говорила о состоянии, когда ты поднимаешься высоко вверх. Мне не хотелось подниматься. И это был не только страх высоты – за подъемом почти всегда следует падение. Так разбилась моя мать, так разбиваются мои коллеги, приятельницы и знакомые. Она говорила прерывисто, возбужденно, покачивая головой и жестикулируя. Под ее щебетание вокруг нас начали собираться люди. Круг за кругом, живая изгородь тел замыкала нас, словно пытаясь закрыть мне путь обратно в реальность. Их лица, удивительно восторженные, вдруг замирали. Они слушали про любовь и понимающе кивали. Они знали, о чем идет речь. Все они уже не стояли на земле – кто-то поднялся выше, кто-то ниже, кто-то только успел потерять связь с землей. И им было как будто совсем не жалко, что совсем скоро их сердца будут так же размазаны по стенам. Последние дни и события, их наполнившие, уже начали отрывать мои ступни от пола, что порождало ужас от мысли, что еще немного – и я пополню их ряды.