Книга Кто не спрятался, я не виновата, страница 103 – Варвара Шестакова

Когда дверь снова дернули и снаружи послышались голоса, она встала, ледяная вода обожгла горящие щеки, ей не хотелось видеть свое отражение в зеркале, не хотелось видеть черные следы туши, растекшиеся по всему лицу. Она тщательно смыла их и вышла из уборной.

— Все хорошо? – встала ей навстречу Элен.

— Ничего страшного, кажется, я отравилась, желудок стал совсем слаб, или это нервное. Наверное, мне лучше уйти.

— Постой, я провожу тебя. – Элен схватила плащ.

— Не стоит, Элен, нет, я позвоню тебе, нет-нет, не вставай, там еще идет дождь, пережди, вызови себе такси.

— Светлана, подожди, я принесла тебе новогодний подарок. – Элен схватила сумочку.

Но Светлана уже была на пороге:

— Потом, всё потом.

Декабрьский дождь был очень мокрый и холодный. Она добрела до угла и остановилась возле пустой автобусной остановки, не в силах идти дальше. Наверное, надо остаться здесь, промокнуть, заболеть воспалением легких и умереть. Это самое простое, что можно было бы сделать в такой ситуации. Вот и все. Вот мы и доигрались.

Оставшиеся дни перед Новым годом Светлана провела в постели, невыносимый липкий жар сменялся ознобом – последствия от прогулки под зимним дождем не заставили долго ждать. И она, закутанная в одеяло, как древняя мумия, лежала почти не двигаясь, не раскрывая ставен. И только тонкая полоска света сочилась днем из окна и сменялась новогодними огнями вечером. За отчаянием шла злость. Она злилась на саму себя, немножко на Элен. Приди она в сентябре на занятия чуть раньше, хотя бы на неделю, история пошла бы совсем другим путем. Но Элен опоздала, студенты уже пробежали тему «Ma famille», одну из самых первых, самых жизненных и простых. Элен пропустила семью, а потом они взяли глупое правило не пускаться в рассуждения о быте. Они общались так, словно семьи у нее не было.

Но больше Светлана злилась на себя. Какая глупая напыщенная самоуверенность. Взяла на себя роль матери Терезы, а оказалась Иудой. Великая ирония жизни настигала врасплох.

Несколько раз звонила Элен. Телефон вибрировал, катался по полу, на экране тряслось ее имя. Она читала вслух «моя Элен», и горечь разочарования сжигала ее изнутри. МОЯ ЭЛЕН. Ох, знала бы Элен… Ох, знала бы моя Элен, моя добрая Элен, кто я такая. О, если бы можно было отмотать назад эту чертову осень…

Она настойчиво продолжала звонить, но Светлана не решалась взять трубку. Она отклоняла звонок за звонком, пока та не прислала ей длинное встревоженное сообщение. Пришлось ответить, что все хорошо, что приболела, что пропал голос.

Как я могу? Как я могла…

«Я всегда любила играть, – рассуждала она в бреду. – Я всегда любила водить, и куда я нас привела. Кто не спрятался, я не виновата? А кто виноват и что теперь делать?»

Она с раздражением сбросила Чернышевского с прикроватной тумбочки на пол, книга глухо ударилась корешком о паркет. Она прочитала ее еще два месяца назад и хранила возле кровати как настольную библию. Вера Павловна, ее новой кумир, образец женственности, благочестия, сострадания и ума, больше не внушала доверия.

Все эти дни ей снились разные сны. Она просыпалась в испарине посреди ночи и иной раз днем, и долго не могла прийти в себя. Ей снилось детство, ей снился Петербург, и хоть она помнила его совсем плохо, во сне он был чудовищно прекрасен. Ей снилась Элен. Ей снилась мама, молодая и счастливая. Она была совсем живая и веселая. Ей снилось, что она ее любит. Ей снился отец, его черты затерялись в памяти, но она знала, что во сне это именно он, и все они втроем были семьей. Иногда лицо матери во сне перетекало в лицо Элен, и вот уже Элен становилась ее матерью.