Книга Развод. Я (не) буду твоей, страница 27 – Наталья Ван

Он смотрит на меня, и в его глазах что-то меняется. Уходит паника, появляется сосредоточенность.

— Что ты предлагаешь?

— Они играют грязно. Играют на моих старых травмах, на твоей репутации, на семейных чувствах. Это нас истощает. Пора придумать свою игру.

Я вижу, как в его взгляде загорается тот самый огонь, который я так любила в нём всегда. Огонь бойца, который видит цель, а не только препятствие.

— Какую? — спрашивает он просто.

— Пока не знаю, — честно признаюсь я. — Но мы найдем их слабое место. Не её истерики. А то, что стоит за ними. Почему? Зачем? И где та ниточка, за которую можно потянуть, чтобы вся эта паутина лжи расползлась. Мы найдём её. Вместе.

Он молча смотрит на меня, а потом медленно, очень осторожно, словно боясь спугнуть, протягивает руку и касается моей щеки. Его пальцы теплые, реальные.

— Ты вернулась, — тихо говорит он. И он имеет в виду не из кафе. Он имеет в виду к нему. К нам.

— Я никуда и не уходила, — отвечаю я, прикрывая глаза. — Я просто… заблудилась ненадолго.

И впервые за эти бесконечные сутки, стоя в прихожей, еще пахнущей духами моей сестры, я чувствую не беспомощность, а странную, трезвую решимость.

Карина

Тишина после ухода Софии висит в воздухе плотным, но уже не таким враждебным покрывалом. Мы переходим из прихожей в гостиную, словно пересекая некую невидимую границу между полем битвы и штабом.

Я опускаюсь на диван, и всё тело ноет от накопившегося напряжения. Женя садится напротив меня в кресле, не пытаясь сократить дистанцию.

— Я не дала ей повода, — говорю я вслух, больше для себя. — Это хорошо. Но это только реакция.

Он кивает, его взгляд сосредоточен и серьезен.

— Первое, чего они хотят — это разрушить наш брак. Поссорить. Заставить сомневаться друг в друге. Именно об этом заявила твоя сестра, — спокойно говорит Женя, наклоняясь чуть вперед и касаясь моих рук.

— Я не понимаю, ради чего, — шепчу я, чувствуя дрожь в его руках. Он напряжен. Не потому что боится сестры или моей семьи, а потому что боится потерять то, что мы строили годами и я его понимаю.

Я поднимаю голову, смотрю в его глаза и понимаю, что пришло время для самого сложного разговора. Я откидываюсь на спинку, смотрю в потолок, собираясь с мыслями.

— Женя, я… я вижу нестыковки в её истории. Я видела её игру сегодня. Моя голова говорит мне, что ты прав. Что это чудовищная ложь, — я перевожу взгляд на него. — Но моё сердце… или не сердце, а какая-то тёмная, изъеденная червоточина… она иногда сжимается от страха. Внутри всё ещё живёт девочка, которая ночами подслушивала, как родители ссорятся из-за отцовских “командировок”, и давала себе обещание никогда так не жить. И эта девочка шепчет: “А вдруг? А вдруг все мужчины такие? А вдруг и он соврал?”

Говорить это вслух больно и стыдно. Но я должна. Потому что эта червоточина съедает меня изнутри. И пока она имеет надо мной власть, мы не сможем сдвинуться с мертвой точки.

Женя не перебивает. Он слушает, и в его глазах нет осуждения. Есть понимание. Глубокая, взрослая печаль.

— Эту девочку, Карин, не вытравить силой воли за один день, — говорит он тихо. — Её вырастили. Её кормили этой ложью годами. Не ты в этом виновата. Но… мы с тобой теперь отвечаем за то, чтобы ей там, внутри, стало безопасно. Чтобы она наконец-то перестала бояться.