Книга Развод. Я (не) буду твоей, страница 25 – Наталья Ван

— Женя…, — она подходит ближе, но я вижу как подрагивают ее руки.

В этот момент в замке щелкает ключ. Чётко, громко.

Карина.

Мозг отказывается работать. София действует быстрее. Ее лицо искажается в маске ужаса. Она срывается с места и бросается на меня, вцепляясь в мою шею, царапая кожу.

— Отпусти! Не трогай меня! — она визжит истошным, пронзительным голосом, который не может принадлежать той холодной стерве, которая была секунду назад. — Я приехала, чтобы успокоить сестру! Похотливый кобель! Не смей!

Я отшатываюсь, пытаясь освободиться от ее цепких рук, но она держится мертвой хваткой, продолжая вопить.

Дверь открывается.

Карина стоит на пороге. Она не двигается. Просто стоит и смотрит на эту сцену. На мою попытку оттолкнуть её сестру, на её истерику. Ее лицо абсолютно пустое. Ни шока, ни гнева, ни слез. Пустота. И эта пустота в её глазах страшнее любых криков, любых обвинений. Она всё видит. И, кажется, уже всё для себя решила.

Карина

Сцена, которая открывается передо мной, кажется вырванной из какого-то дешёвого, истеричного сериала. Моя сестра вцепилась в Женю, её пальцы скрючены на его шее, её лицо искажено гримасой, в которой я с первого взгляда читаю не настоящий ужас, а лихорадочный, расчетливый азарт. Она вопит, и её голос режет тишину нашей прихожей:

— Отпусти! Не трогай меня! Я приехала успокоить сестру! Похотливый кобель!

Женя стоит, откинувшись назад, его руки в застывшем жесте отстранения, на лице смесь ярости, отвращения и полнейшей растерянности. Он видит меня. В его глазах вспыхивает сигнал тревоги, мольба, предчувствие новой катастрофы.

Но в этот момент со мной происходит странная вещь. Весь тот комок эмоций, что клокотал во мне с момента свадьбы… вся боль, ревность, страх, недоверие… все внезапно замирает. Не исчезает, но застывает, как лава, и сквозь его раскаленную, но уже твёрдую поверхность пробивается ледяная, кристально чистая ясность. Я вижу картинку перед собой не как участник, а как сторонний наблюдатель. И эта картинка фальшива до тошноты.

Я не хлопаю дверью. Не вскрикиваю. Не бросаюсь ее оттаскивать. Я делаю то, что сделала бы на совещании, увидев неубедительные слайды коллеги. Я молча захлопываю дверь за спиной, снимаю обувь, ставлю ее ровно на свое место на полке. София на секунду замолкает, её вопль обрывается на полуслове. Её взгляд, дикий и неспокойный, обращается ко мне.

Я прохожу мимо них в коридор. Чувствую на себе ее горячий, требовательный взгляд и его напряженный, полный вопросов. Я ставлю сумочку на комод, вешаю куртку. Каждое движение медленное, нарочитое, спокойное. Я даю себе время. Время, чтобы этот холод внутри окреп и закалился в броню.

Потом поворачиваюсь к ним. Нет, к ней. Я смотрю прямо на Софию и делаю это впервые за много лет, не как на сестру, а как на человека, который стоит передо мной и совершает определенные действия. Я вижу на её щеках следы слез, но они не размазаны, они аккуратные, как у актрисы, знающей, когда камера снимает ее крупным планом. Я вижу, как её пальцы всё ещё впиваются в ткань футболки Жени, но в этой хватке нет силы отчаяния, в ней есть театральный надрыв.

— София, — говорю я, и мой голос звучит не громко, но очень чётко. Он падает в наступившую тяжёлую тишину, как камень в гладкую воду. — Прекрати спектакль. Сейчас же.