Книга Измена. Верни мне нас, страница 48 – Елена Валерьева

В кармане вибрировал телефон. Кто-то писал, кто-то звонил. Я не смотрел.

Потом из дома вышла Карина.

На ней была толстовка поверх пижамы, волосы собраны кое-как, глаза красные.

Она остановилась на крыльце и посмотрела туда, где только что исчезла машина.

— Ты позволил ей уехать? — спросила она.

Удивительно, но в шестнадцать дети умеют обвинять так, что ни один взрослый прокурор не справится точнее.

— Она сама решила, — ответил я.

Карина усмехнулась, и в этой усмешке было слишком много от меня, чтобы мне не стало больно.

— Удобно. Всегда можно сказать, что это был ее

— Удобно. Всегда можно сказать, что это был ее выбор.

— Карина… — начал я.

— Нет, — резко перебила она. — Не надо сейчас говорить со мной этим своим взрослым голосом, как будто все под контролем. Ничего не под контролем. Мама уехала с чемоданом, а ты стоишь здесь и выглядишь так, будто тебя самого только что выставили за дверь.

Я открыл рот и снова закрыл.

Потому что спорить было не с чем.

Она спустилась на одну ступеньку ниже, обхватила себя руками и вдруг стала казаться совсем маленькой, хотя еще минуту назад говорила со мной почти как равная.

— Вы правда разводитесь? — спросила она уже тише.

Я посмотрел на дочь и понял, что никакая подготовленная родительская формулировка здесь не сработает. Все эти «нам нужно время», «взрослые иногда устают», «это не значит, что мы перестали тебя любить» — да, они правильные, но они бессильны перед живым лицом собственного ребенка, который смотрит на тебя и ждет не идеального текста, а хотя бы куска правды.

— Не знаю, — сказал я честно.

Она подняла глаза:

— Это значит «да»?

— Это значит, что я не знаю, как будет.

— А раньше знал?

Вот тут я сломался внутри окончательно.

Потому что раньше мне казалось, что знаю про свою жизнь если не все, то главное. Знал, ради чего работаю. Знал, что у нас с Аллой тяжелый брак, но крепкий фундамент. Знал, что, несмотря на измены, молчание, отдаление, мы каким-то образом все равно останемся семьей. Знал, что любой кризис можно пережить, если просто не называть его последней стадией.

Какой самоуверенный идиот.

— Нет, — ответил я. — Видимо, не знал.

Карина долго смотрела на меня, потом спросила то, к чему я не был готов, хотя должен был быть готов больше всего:

— Ты ей изменял?

Холод пробежал по спине.

Не потому, что она могла не знать. Дети часто знают раньше взрослых. А потому, что одно дело — носить свою подлость как внутренний груз, и совсем другое — увидеть ее отражение в глазах дочери.

— Да, — сказал я.

Карина закрыла глаза.

Всего на секунду. Но в этой секунде было столько взрослой, безмолвной боли, что мне захотелось ударить себя о стену.

— Господи, — выдохнула она. — Как банально.

Я почти вздрогнул. Именно это слово сказала Алла — мысленно или вслух, я уже не знал, но ее лицо в ту минуту выражало именно это. Банально. Пошло. Слишком предсказуемо для такого большого, долгого чувства.

— Я не хочу, чтобы ты меня сейчас защищал, — сказала Карина. — И не хочу слушать, что все сложно. Просто… — она сглотнула. — Просто как ты мог?

Вопрос повис между нами, как приговор.

И я не стал отвечать привычно. Не сказал про усталость, пустоту, кризис, мужскую слабость и весь тот набор жалких объяснений, которые только делают предательство еще мелочнее.