Книга Измена. Верни мне нас, страница 35 – Елена Валерьева

— Только что.

— Почему не предупредила?

— Я не обязана предупреждать, что вернусь к себе домой, — ответила я, и это прозвучало грубее, чем я хотела.

Он потер шею ладонью.

— Карин…

— Кто такая Лена?

Вопрос вылетел сам.

Папа посмотрел на меня так, как смотрят взрослые, когда у них в голове за полсекунды рушится несколько версий безопасного ответа.

— Помощница по работе, — сказал он наконец.

— А почему помощницам нельзя писать днем?

— Потому что у людей бывают рабочие границы.

Я кивнула. Внешне спокойно. Внутри — нет.

Потому что с этого момента все мелкие кусочки начали складываться.

Мамина тишина. Его поздние возвращения. Слишком правильные ужины. Слишком ровные голоса. Слишком осторожные движения рядом друг с другом.

Я не стала говорить с мамой. Не потому, что не хотела. Потому что испугалась услышать подтверждение.

Странная вещь: иногда правда нужна меньше, чем ее предчувствие. Пока тебе не сказали вслух, внутри еще живет какое-то детское право надеяться, что ты все придумала.

Потом мама уехала.

Сказала, что срочная командировка. Но даже если бы я была младше на десять лет, я бы не поверила.

Она собрала слишком много вещей для командировки. И слишком мало жизни оставила в доме после себя.

Я помню этот вечер.

Папа ходил по кухне молча, как будто не знал, куда деть руки. Я сидела напротив с чашкой чая, который давно остыл.

— Где мама? — спросила я.

— У нее дела, — ответил он.

— В гостинице?

Он резко поднял глаза.

Я впервые увидела в его лице не взрослую уверенность, а почти растерянность.

— Кто тебе сказал, что в гостинице?

— Никто. Я не дура.

Он сел.

Провел рукой по лицу.

И тогда я вдруг очень остро поняла: каким бы сильным ни казался отец, он тоже может выглядеть как человек, у которого дом рассыпается прямо в ладонях.

— Мы разберемся, — сказал он тихо.

Это была ужасная фраза.

Потому что взрослые всегда говорят «мы разберемся», когда уже не уверены ни в чем.

Я встала.

— Только не ври мне, пап.

Он дернулся, будто я ударила.

А я ушла к себе и впервые за много лет плакала в подушку как маленькая.

Не потому, что точно знала об измене.

А потому, что вдруг оказалось: мои родители не стены. Они люди. Слабые, запутавшиеся, уставшие люди. И от этой правды мир не просто становится взрослее — он становится менее безопасным.

Потом начались их странные недели по отдельности.

Мама звонила каждый день, но как-то слишком бодро. Слишком организованно. Спрашивала про школу, платье, еду, не забыла ли я про стоматолога, но ни разу не сказала «я скучаю по дому». Только «я скучаю по тебе».

Папа стал приходить раньше, но от этого легче не становилось. Он словно пытался занять собой пустоту, которую не понимал как заполнить. Спрашивал, что заказать на ужин, предлагал подвезти, интересовался репетициями, однажды даже пытался сам приготовить пасту и чуть не спалил кухню.

Я смотрела на него и чувствовала две вещи одновременно: жалость и злость.

Потому что мне было его жаль. И потому что я подозревала: что бы там ни случилось, он к этому причастен не меньше мамы. А может, и больше.

Потом мы с мамой сидели в кафе после примерки платья, и я не выдержала.

— Вы разводитесь?

Она замерла.

Поставила чашку на блюдце слишком аккуратно.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне шестнадцать, а не шесть.