Книга Измена. Верни мне нас, страница 32 – Елена Валерьева

Теплая. Простая. Живая. Без игры. Без расчета.

С ней было легко.

Легче, чем с Аллой? Нет. По-другому. С Аллой у меня сразу горела кровь. Был вызов, притяжение, сильное чувство, в котором было столько же счастья, сколько страха. С Настей было тихо. Мягко. Уютно. Она любила меня без условий — и в какой-то момент я, избалованный этим принятием, позволил себе слабость.

Только проблема была в том, что в тот момент я уже был с Аллой.

Не женат еще. Но уже с ней. Уже знал, что люблю именно ее. Уже понимал, с кем хочу жизнь.

И все равно совершил то, за что потом ненавидел себя много лет.

Краткая связь. Ошибка. Порыв. Трусость. Называй как хочешь — суть не меняется.

Когда Настя сказала, что беременна, я испугался так, как не пугался, наверное, никогда.

Не ребенка.

Последствий.

Правды.

Разрушения.

Необходимости отвечать за то, что сам натворил.

Я до сих пор помню тот разговор почти дословно. Ее руки, дрожащие на коленях. Белое лицо. И глаза — не истеричные, не обвиняющие, а скорее потерянные. Как у человека, который сам еще не понимает, почему мир вдруг стал другим.

— Что будем делать? — спросила она тогда.

А я, вместо того чтобы сказать: я разберусь, я рядом, это мой ребенок, — выбрал единственную фразу, за которую потом мысленно бил себя годами.

— Я помогу деньгами.

Вот так просто.

Как будто деньги могли заменить имя отца.

Как будто можно откупиться от жизни, которую ты уже создал.

Настя смотрела на меня тогда долго. Очень долго. А потом кивнула. Не потому, что согласилась. А потому, что, видимо, в ту секунду что-то во мне увидела окончательно.

Трус.

Я дал ей деньги. Попросил уехать. Исчезнуть. Не ломать мне жизнь. Не приходить. Не искать. Не говорить Алле.

Она исчезла.

А я женился. Строил бизнес. Растил дочь. Изменял жене. Делал вид, что контролирую последствия своих решений.

И вот эти последствия сидели сейчас напротив меня.

— Мать умерла два года назад, — сказал Павел.

Я вздрогнул.

— Что?

— Рак, — ответил он без выражения. — Поздно нашли. Поздно лечили. Поздно надеялись. В общем, все как у людей.

Слова были произнесены спокойно, но от этого становились только страшнее.

Я опустил глаза.

Настя умерла.

Где-то в мире два года уже не существовало женщины, которой я когда-то сделал больнее, чем имел право. И я даже не знал об этом.

— Мне жаль, — сказал я глухо.

Павел коротко усмехнулся:

— Вам много чего должно быть жаль.

И здесь тоже он был прав.

Я встал, подошел к окну, потом обратно. Сел. Снова встал. Внутри началась та старая, давно знакомая паника, когда сознание еще пытается сохранить внешний порядок, а в глубине уже рушатся несущие конструкции.

— Зачем ты пришел? — спросил я наконец.

— Посмотреть, какой вы, — сказал он. — Понять, из какого материала сделан человек, который бросил мою мать и меня.

Я закрыл глаза на секунду.

— И что? Понял?

— Пока вижу, что вы очень хороший костюм и очень плохо держите удар.

Я бы, наверное, даже усмехнулся в другой ситуации.

Сын. Мой сын. Упрямый, злой, жесткий на язык. До горечи живой. До боли похожий.

— Ты имеешь право на злость, — сказал я.

— Спасибо, что разрешили.

— Я не разрешаю. Я признаю.

Он смотрел настороженно. Видимо, ждал привычного взрослого набора: оправданий, давления, денег, приказов, попытки купить тишину. Я сам ждал от себя чего-то подобного — многолетняя привычка решать проблемы ресурсом, а не сердцем. Но в этот раз это было бы не просто подло. Это было бы бессмысленно.