Книга Измена. Верни мне нас, страница 33 – Елена Валерьева

— Я поступил как трус, — сказал я прямо. — И если тебе нужно это услышать, то да: виноват. Полностью. Перед тобой. Перед твоей матерью. Перед всеми.

В его лице что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть.

— И все? — спросил он.

— А что еще я могу сказать?

— Не знаю. Например, что вы хотя бы раз хотели нас найти.

Я не ответил сразу.

Потому что правда была сложнее короткого слова.

Хотел ли я? Да. Иногда. Особенно в первые годы. Особенно ночами, когда совесть вдруг просыпалась и начинала говорить человеческим голосом. Но каждый раз я давил эту мысль. Потому что искал бы не из силы, а из вины. А потом убеждал себя, что, раз Настя не ищет, значит, так лучше для всех. Удобная ложь. Очень взрослая. Очень подлая.

— Хотел, — сказал я тихо. — Но не сделал.

— Потому что боялись?

— Да.

Он отвернулся, провел ладонью по лицу.

И в эту секунду мне впервые стало ясно, что за его жесткостью стоит не только злость. Там была и другая боль. Та, с которой приходят не мстить, а все-таки искать.

Он пришел не только обвинять.

Он пришел узнать, есть ли смысл в слове «отец», если его у тебя никогда не было.

— Я не пришел за деньгами, — сказал Павел, не глядя на меня. — Сразу предупреждаю, чтобы вы не унижались предложением.

— Я понял.

— Мне от вас ничего не нужно.

— Врешь, — сказал я неожиданно даже для себя.

Он резко поднял голову.

— Что?

— Иначе тебя бы здесь не было. Ненавидеть можно и на расстоянии. Раз пришел — значит, что-то нужно. Не обязательно деньги. Не обязательно помощь. Но что-то нужно.

Он долго молчал.

Потом сказал уже совсем другим голосом — ниже, тише, без защитной наглости:

— Я хотел посмотреть, похож ли я хоть на кого-то.

И вот тогда меня действительно накрыло.

Не громко. Не театрально. Без слез и красивых жестов.

Просто в груди образовалась такая тяжесть, что стало ясно: каким бы подонком я себя ни считал раньше, сейчас мне показали масштаб гораздо точнее.

Двадцать три года мальчик жил без отца. Рос рядом с женщиной, которую я бросил. Терял мать. Оставался один. И все это время не знал, кто он наполовину. А потом пришел ко мне не за наследством, не за скандалом, не за местью. А за самым детским и самым страшным вопросом:

есть ли во мне хоть что-то, что можно любить без стыда?

— Похож, — сказал я хрипло. — Очень похож.

Он отвел взгляд.

Я не знал, что делать дальше.

Обнять? Нельзя. Рано. Невозможно. Почти кощунственно.

Сесть ближе? Слишком навязчиво.

Предложить кофе? Жалко и глупо.

Попросить прощения еще раз? Слова уже не выдерживали веса происходящего.

Мы сидели в тишине.

Потом он встал.

— Ладно, — сказал он. — Я увидел достаточно на сегодня.

— Ты уйдешь?

— А что, останусь обедать с папой?

В голосе снова появилась колючесть — спасительный панцирь, без которого он, видимо, пока не мог.

— Можно я… — начал я и запнулся. — Можно я буду с тобой на связи?

Он смотрел долго.

— Не знаю, — сказал наконец. — Посмотрим.

И пошел к двери.

У порога остановился.

Не оборачиваясь, бросил:

— Мама вас любила. До самого конца.

После этого он ушел.

А я остался в кабинете — взрослый, сильный, состоявшийся человек — и впервые за много лет почувствовал себя не хозяином собственной жизни, а подсудимым, которому только что вручили материалы дела.

И хуже всего было то, что дома меня ждала еще одна правда, которая тоже давно созрела.