Книга Измена. Верни мне нас, страница 34 – Елена Валерьева

Я тогда еще не знал, насколько близко все подошло к краю.

В детстве мне казалось, что родители — это что-то вроде стен дома.

Они могут скрипеть, могут иногда трещать от ветра, могут злиться, уставать, спорить, хлопать дверями, но в целом они стоят. Надежно. По умолчанию. Как небо сверху и пол под ногами. Ты не думаешь каждый день: а вдруг завтра стены исчезнут? Ты просто живешь внутри их прочности и считаешь это нормой.

Наверное, именно поэтому, когда взрослые начинают разрушаться, дети замечают это раньше, чем сами взрослые.

Просто не умеют сразу назвать.

Я начала чувствовать что-то странное задолго до того, как мама съехала из дома.

Это было не событие, а воздух.

Папа все чаще задерживался. Мама все чаще улыбалась так, будто улыбка у нее натянута внутри чем-то острым. Они почти не ссорились — и именно это было особенно страшно. Если бы они кричали, было бы хотя бы понятно: есть эмоции, есть жизнь, есть что спасать. Но между ними было другое. Как будто они оба одновременно решили не подходить близко к огню, чтобы не обжечься, и в итоге просто замерзли на расстоянии.

За ужином они разговаривали нормально.

Слишком нормально.

— Завтра заберешь Карину?

— Нет, у меня встреча.

— Тогда я попрошу водителя.

— У нее в пятницу репетиция.

— Я помню.

— Твой отец звонил.

— Перезвоню позже.

Все гладко. Все прилично. Все так, будто они не муж и жена, а очень вежливые соседи, которых связывает общая ипотека и ребенок.

Иногда я ловила мамин взгляд, когда папа не видел. Это был странный взгляд — не злой, не даже обиженный, а будто она смотрит на закрытую дверь и уже не стучит. И тогда у меня внутри что-то неприятно сжималось.

— У вас с папой все нормально? — спросила я ее однажды.

Она как раз разбирала покупки на кухне. Движения ее не сбились ни на секунду.

— Конечно, — ответила она слишком быстро.

Вот тогда я и поняла, что не нормально.

Потому что когда у взрослых все правда хорошо, они не отвечают «конечно» таким тоном, будто защищаются на допросе.

С папой было сложнее.

Он всегда умел быть теплым, когда хотел. Мог приехать поздно ночью и все равно зайти ко мне в комнату, поправить плед, поцеловать в макушку, спросить утром, как дела, купить что-то, о чем я давно говорила вскользь и сама уже забыла. Но в последнее время даже его хорошее настроение стало каким-то обрывочным. Как будто он разрывается между несколькими жизнями и в каждую приходит не до конца.

Иногда я слышала, как ночью он ходит по дому, когда все спят. Шаги по лестнице, хлопок холодильника, тихий звон льда в стакане. Я лежала с открытыми глазами и почему-то думала: взрослые, наверное, тоже боятся темноты. Только своей.

Однажды после школы я вернулась раньше обычного.

Дома никого не было, и я уже собиралась идти к себе, когда услышала в кабинете папин голос. Он говорил по телефону. Не громко, но резко.

— Я сказал, не сейчас… Нет, ты не понимаешь… Не надо мне писать такие вещи днем… Потому что я дома, Лена!

Я замерла в коридоре.

Не то чтобы я сразу все поняла. Но имя запомнила.

Лена.

Он вышел через минуту, увидел меня и дернулся так явно, что даже я, при всей своей неопытности, почувствовала: вот оно.

— Ты давно пришла? — спросил он.