Книга Бывшие. Была и будешь моей, страница 42 – Катерина Коротеева

Да, неидеально. Да, не без ошибок. Но справлялась!

А если бы он знал?

Мысленно я обернулась назад, в прошлое. Представила, что сказала бы ему о беременности тогда. Что бы он сделал? Заставил бы остаться с ним после всего? Валялся бы в ногах, просил бы прощения, а я должна была бы поверить, что ради ребёнка он вдруг изменится?

Полный бред.

В это я бы никогда не поверила.

Но в сегодняшнем Даниле что-то было другим. Что-то, что сбило меня с толку. Его глаза… полные боли и сожаления. Такого я не видела раньше. Словно эти два года научили его чему-то важному. Или забрали слишком многое, чтобы он наконец понял, что потерял.

А я? Разве я не потеряла?

Потеряла. Каждый раз, когда я слышала от знакомых в деревне: «Лиз, а где твой муж?», «А почему отец не навещает сына?». Каждый чёртов вопрос нещадно заставлял сердце сжиматься в груди и обливаться кровью.

Я привыкла говорить себе, что так будет лучше. Что Матвей не должен знать отца-предателя. Но сегодня все мои аргументы дали трещину.

А если я ошиблась?

Вдруг я приняла неверное решение, когда намеренно лишила сына отца?

В тот момент времени я не могла поступить иначе.

Но сейчас?

Сейчас я уже не была в этом уверена. Возможно, я сама не заметила, как давно перестала считать Данила чужим. Он по-прежнему умел цеплять за живое, даже если мне этого не хотелось.

— Мам, смоти, тигл! — Матвей ткнул пальцем в яркую картинку, прерывая мой внутренний монолог.

Я вздрогнула и моргнула, как будто выходя из тумана.

— Да, тигр, — улыбнулась я, обняв его покрепче. — А он какой? Большой или маленький?

— Бо-о-ольшой! — с уверенностью произнёс Матвей и развёл руки в стороны.

Я засмеялась, поцеловала его в макушку и прижалась щекой к мягким волосам.

Этот момент — здесь и сейчас — был единственным, что для меня имело значение. Всё остальное казалось зыбким, будто мартовский лёд под ногами.

Я смотрела на Матвея, на его сосредоточенное личико, и каждый раз, когда он поднимал на меня взгляд, внутри что-то переворачивалось. Эти глаза… Они были не просто знакомыми — они были его. У сына — глаза Данила. Такие же глубокие, тёмные, с оттенком мокрого асфальта, в которых можно было утонуть.

Я ненавидела себя за то, что замечала это. За то, что каждый раз, глядя на Матвея, я видела Данила. Его выражение, его хмурый взгляд, его лёгкую улыбку, когда он бывал доволен чем-то. Эта незримая связь между ними была неоспоримой, как бы я ни хотела её отрицать. И именно она вызывала во мне странную смесь нежности и боли.

Серые глаза преследовали меня и в реальности, и в мыслях. Напоминали о том, что несмотря на всю боль и обиду, несмотря на все мои решения — с Данилом мы были связаны навсегда. Через нашего маленького мальчика.

Именно поэтому, когда я смотрела на сына, мне становилось страшно. Страшно от того, что огонь, который я считала погасшим по отношению к его отцу, продолжал тлеть.

Когда Матвей уснул, я осторожно переложила его на подушку и поправила одеяло. Настя уже легла на диван в гостиной, а я прошла на кухню, чтобы попить воды, ужинать не хотелось. Сквозь приоткрытое окно доносился шум ветра и далёкий гул машин. Я смотрела в темноту за окном, где тускло светились фонари, и думала.

Данил сказал, что не сдастся. Что хочет стать частью жизни Матвея. Я могла бы назвать его эгоистом, но, черт возьми, его слова прозвучали искренне. Возможно, впервые за долгое время.