Книга Подонки. «Молись и проси», страница 39 – Кейт Блейз

— Ты сумасшедший! — кричу я.

Нокс не слышит, он уже вошёл в раж. Подходит к Алексу и прямым ударом ноги вбивает его голову в бетонную плиту; кровь брызжет на серый камень, и я слышу хруст, кажется, сломанного носа или челюсти. Краем глаза замечаю парня в толстовке, который снимает всё на айфон; его подружка уже строчит в соцсети. Завтра видео разлетится, и все увидят меня рядом с ним.

— Ты моя, — говорит Нокс сквозь удары, каждое слово как заклинание.

— Я не твоя! — ору я. — И никогда не буду! Остановись, ты бьёшь человека, который ничего не сделал! Ты псих!

Нокс замирает, нависнув над телом, его нога приподнята для нового удара — на этот раз он целится в висок. Алекс что-то мычит, закрывая лицо руками, кровь течёт сквозь его пальцы. Где-то вдалеке слышится полицейская сирена, приближающаяся с каждой секундой, но я знаю — они не помогут. Нокса не арестуют, его семья — деньги, связи, адвокаты, он выйдет через час, а Алекс останется с разбитым лицом, если не инвалидом.

— Я остановлюсь, — говорит Нокс, не глядя на меня. — Если ты скажешь, что ты — моя.

Я смотрю на Алекса, потом на Нокса — на его пустые глаза, на эту жуткую улыбку, на капюшон, съехавший набок.

— Ты решил меня шантажировать? — мой голос звучит хрипло, почти безразлично, хотя внутри всё кипит. — Поставить перед выбором: его жизнь или моя гордость?

Он не отвечает, только приподнимает бровь, и эта его молчаливая уверенность бесит больше любых слов.

Он ждёт моего ответа, застыв с поднятой ногой в воздухе. Смотрю на Алекса, на его дрожащие плечи, и чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное — то самое, что в саду. Я почти хочу сказать «да» не ради спасения этого парня, а ради того, чтобы снова оказаться в этой власти, снова почувствовать этот страх, смешанный с желанием. Я ненавижу себя за это, но дыхание сбивается, и я открываю рот, чтобы дать ответ, который скорей всего погубит меня.

Нокс

Я стою над телом этого кудрявого идиота, приподняв ногу над его головой, и смотрю на Сэйдж. Внутри ни капли сомнения — она скажет то, что я хочу услышать. Её страх, её злость, её сопротивление всегда заканчиваются одним: она вынуждена сдаться. Но в этот раз она просто смотрит на меня, и в её глазах разгорается что-то дикое, почти животное.

— Да твою ж мать! — выкрикивает она, и её голос режет воздух, как нож. Быстрыми шагами подходит ко мне, и я внутренне готовлюсь к пощёчине — сейчас она точно врежет. Вместо этого она хватает меня за ухо, сжимает мочку и дёргает в сторону.

Я делаю шаг назад, опуская ногу, словно меня отдёрнули за поводок. Её пальцы цепко держат ухо, и это не больно, а скорее унизительно и до странного приятно. Она оттаскивает меня от распростёртого на асфальте Алекса, одновременно бормоча сквозь зубы:

— Ты придурок, ты совсем охринел, так нельзя, вообще нельзя, ты что, с ума сошёл.

Я замираю, потому что внезапно чувствую себя мальчишкой, которого отчитывает мать. Никто никогда не дёргал меня за ухо, даже когда я был ребёнком. Отец предпочитал палку и угол, а мать… у меня её, по сути, и не было. Той, которая бы так хватала за ухо, стыдила, заставляла слушаться.

Она умерла, когда я был маленьким, и единственное, что я помню от неё, — это запах духов и ласковый голос.

А тут эта девчонка, которая меня боится, вдруг и командует мной, и я, блядь, слушаюсь. Из-за чего в груди разливается странное, почти сладкое чувство — будто меня впервые не бьют, а просто останавливают, и это кажется таким правильным.