Книга Аморальный, страница 14 – Алайна Салах

Выгрузившись из койки, топаю на кухню за кофе. Дом вчера напидорили до блеска, даже вонь сигаретная исчезла. Непривычно даже. Чисто и тишина гробовая, как в мавзолее. Чихнёшь — эхо покатится.

Чашку загружаю в лоток, тычу в двойной американо и жду.

За окном, как назло, пасмурно и депрессово, и снова мелькает мысль, что неплохо съебать на Кубу. Если бы не завод, уже бы в аэропорт катил. Наши зима и осень — это, блядь, только для стрессоустойчивых. Сначала терпишь три месяца дождей и серости, потом ещё четыре — мерзнешь и говно ногами месишь.

И ведь хуй куда переедешь. Везде, где круглогодично тепло, люди тупые. Ну а хули им мозги напрягать? Банан укусил, листом пальмы прикрылся — и дрыхнешь на пляже. А в нашем ебучем климате вечно надо жопу надрывать и изгаляться, чтобы от холода и голода не сдохнуть. Хотя, по мне, лучше так, чем быть тупым и ленивым.

Первую чашку опорожняю залпом. Пока кофемашина пыхтит со второй, иду к холодильнику. Там ожидаемо нет нихуя, кроме минералки, яиц и вялого авокадо.

Захлопываю дверь и возвращаюсь за стол. Дианка бы из этого говна что-нибудь соорудила. Была у неё коронка: яйца-бенедикт. Я вкуснее даже в рестике не ел.

Снова становится тошно, поэтому я быстро допиваю кофе и прусь в душ. Надо башку поскорее занять чем-нибудь, а то день закончится как обычно: с бутылкой в руке и шлюхой под боком.

Через полчаса выезжаю из посёлка. Вместо новостей врубаю какое-то дебильное музло и погромче, чтобы развеять подкрадывающуюся депрессуху.

Когда музло не справляется, тянусь к трубке, чтобы набрать Эрику. Он в это время всё равно нихуя толкового не делает — в лучшем случае Тамару гоняет за кофе и рубится в пасьянс. А мне срочно надо отвлечься.

Но стоит взять мобилу в руку, та начинает вибрировать.

При взгляде на номер я готов биться башкой об руль. Да еб твою мать. Стоило только старого пидараса из бана выдернуть, как он тут же нарисовался. А я ведь вчера, как чуял, что появится. Деньги батя умеет тратить быстрее любой продажной бабы.

— Доброе утро, — говорю так, чтобы ясно было, что оно нихера не доброе.

— Ну и чего ты, Костя, шкеришься от меня по-пиздюковски? — подъебывает батя сходу.

— Вот же, ответил. Уже бабки кончились?

— Да чего ты сразу за бабки начинаешь? Может, я с сыном поговорить хочу.

Поговорить он хочет, ага, как же. Может еще мороженого вместе съедим?

— Говори. Дела у меня в порядке. Как сам.

— Да вот, по городу катаюсь. Думаю, к тебе заехать.

— Я не дома.

— Так я и не домой, а на завод.

Челюсть противно скрипит. Опять двадцать пять. Уже, сука, не знает, как мне бы кровь свернуть, чтобы бабок побольше выкружить. Я и так ему за две недели месячную прибыль слил. Задницу он, что ли, этими бумажками подтирает?

И ведь хер что сделаешь. По факту, завод на нём, и похуй, что я и Эрик почти пятнашку ебашили, чтобы его в порядок привести.

— Бать, просто скажи, сколько надо, чтобы ты навсегда отвял? После подпишешь договор об отказе прав на завод и делай что хочешь.

— Какой ты умник, — недобро цедит он. — Родного отца от дел отшиваешь? Я за этот завод полжизни жопу рвал.

Я ржу. Ебучий театрал. Полжизни жопу он рвал. Это говно полуразрушенное они с братвой отжали у одного дедка-коммуниста, а позже батя его сына прессанул, чтобы на него переписал. Переписать-то переписал, а что делать с ним, так и не придумал. Пять лет завод тупо как склад стоял.