Книга Порочные бандиты для булочки, страница 65 – Бетти Алая

Врач замирает. Он смотрит на Германа, потом мельком на меня, на мои окровавленные руки. Бледнеет, но кивает. Сделка заключена.

Макара увозят в операционную.

А я иду по коридору и нахожу уборную. Включаю воду и начинаю сдирать с рук засохшую коричневую кровь Макара. Она не отмывается. Тру, пока кожа не становится красной, но темные разводы въелись в линии ладони. Тихая истерика поднимается комом в горле.

— Остановись.

Герман появляется в дверном проеме. Я не оборачиваюсь, продолжаю тереть.

— Это я… Это мой план, моя самоуверенность… моя вина…

— Замолчи, Нина.

Он подходит, выключает воду. Кладет руки мне на плечи, разворачивает к себе. Его лицо усталое, а в глазах нет привычного льда. Лишь напряжение и тревога.

— Ты думаешь, я не виню себя? — шепчет хрипло, непривычно мягко. — Я этот план одобрил. Каждый шаг. И допустил ошибку в самом главном. В твоей безопасности. Это моя вина. Ты была смелой. Дала нам шанс. А я… я просчитался.

Он говорит это не чтобы меня утешить. Герман искренен сейчас.

— Прости меня, — выдыхает почти неслышно. — И прости себя. Иначе нам не выжить. Никому из нас.

Герман притягивает меня к себе. Упираюсь лбом в его грудь и, наконец, разрешаю себе заплакать. Он не гладит меня по голове и не успокаивает. Просто крепко обнимает. Потом пальцами подцепляет мой подбородок, приподнимает лицо. Его губы нежно касаются моих. Это печать на нашем общем провале и общей вине.

Дверь приоткрывается. На пороге стоит дядя Степа. Лицо в синяках, он держится за ребра. Смотрит на меня в объятиях Германа, и в его взгляде шок и непонимание.

— Ниночка… это… что же это…

Герман аккуратно отпускает меня. Его лицо снова становится непроницаемым, но в позе нет угрозы.

— С тобой всё в порядке, Степа? — спрашивает ровно.

— Жив… — бормочет дядя, не отрывая от нас взгляда. — Я чем-то могу помочь?

— Побудь с ней, — говорит Герман и выходит, оставляя нас одних.

Дядя медленно подходит, берет мои дрожащие руки в свои. Его ладони такие теплые, мягкие, родные.

— Родная моя… эти люди… они же тебя… — не может подобрать слова.

— Дядя, слушай, — произношу твердо. Мне нужно выговориться. — Да, они бандиты. И сначала это был долг. Но сейчас… всё иначе. Они… Они стали моими. Оба.

И я рассказываю. Не про игры, а про боль, которую я увидела. Про мальчишек из детдома. Про то, как лед Германа и ярость Макара — это одна и та же рана, просто у одного замороженная, а у другого воспаленная. Про то, что они, такие разные, две половинки одного целого. И я полюбила их обоих. По-разному. Навсегда.

Дядя Степа слушает. На его лице проступают отвращение, ужас, жалость, растерянность.

— Двое… — выдыхает он сокрушенно. — Господи, Ниночка… Да ты с ума сошла! Это же грех! Издевательство! Они тебя сломали, мозги запудрили!

— Нет! — я сжимаю его ладони. — Они меня разбудили. Такую, какая я есть. Да, это страшно. Неправильно. Опасно. Но это правда. Я не прошу благословения, а прошу… попытаться понять.

Дядя смотрит на меня долго-долго. И в его глазах гаснет ярость, остается только бесконечная грусть и… принятие. Он тянет меня к себе, прижимает к своей груди. Он не говорит, что понял. Просто шепчет: «Девочка моя… Ниночка…»

Герман возвращается с двумя стаканами воды. Протягивает один дяде. Тот, чуть подумав, берет.