Книга Чужие под одной фамилией, страница 248 – Александра Новикова

— Прости... — снова прошептала она. — Ты был прав, а я... я вела себя как дура. Ты ради меня столько сделал, а я...

Я медленно перевернул свою ладонь под её тонкими пальцами, и накрыл её руки, сжимая в надёжном замке.

— Ник, — я с трудом поймал её взгляд. — Я не злюсь. Вообще.

— Почему? Ян... я же предала тебя, — она замерла, не понимающе глядя на меня сквозь пелену слёз. — Почему ты не злишься?

Горько усмехнулся, глядя на наши руки.

Как тебе объяснить? Как сказать, что я не имею права тебя судить? Потому что я такой же.

Я понимал Нику слишком хорошо, знал, каково это — когда один человек становится для тебя всем миром, воздухом и единственным смыслом просыпаться в этой вонючей однушке. Я сам был таким же наркоманом. Её дозой был Самойлов, а моей — она.

Ника выла от боли из-за того, что Тим её выкинул, а я... я бы точно так же выл, если бы она сейчас ушла. Я прощал ей всё — и этот запах чужого одеколона, и ложь — не потому, что я такой правильный. А потому что я был влюблён в неё настолько же безнадёжно и тупо, насколько она была влюблена в Тима. Мы были двумя калеками, которые пытались вылечить друг друга, кусая за открытые раны.

— Я не злюсь, просто не злюсь. Честно.

Я прощал её, потому что знал: будь я на её месте, будь у меня хоть один шанс, что она посмотрит на меня так, как смотрела на Тима — я бы предал весь мир. Я бы приполз к ней на коленях, даже если бы она вытерла об меня ноги.

— Ты любила его, Ник, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул от этой горькой правды. — Ты до последнего хотела верить, что в этом ублюдке осталось хоть что-то хорошее. Хотела верить, что твоя прошлая жизнь не была сплошным враньём. Я не могу винить тебя за то, что ты надеялась на лучшее.

Я осторожно потянул её на себя, сокращая расстояние. Ника, словно боясь, что я передумаю, прижалась, пряча лицо у меня на груди. Она снова начала бормотать извинения, захлёбываясь в собственной вине.

— Всё в порядке, Ника, — прошептал я в макушку.

Я гладил её по спине, чувствуя каждую косточку сквозь тонкую ткань худи. Она была такой беззащитной в своей сломленности. И пока она плакала о другом, я баюкал её, понимая: она тянется ко мне не от любви, а от ужаса одиночества. Стокгольмский синдром кричал громче, чем сердце, заставляя Нику искать спасения у "хозяина", который не бьёт и не предаёт. И я принимал это, потому что даже такая близость была для меня наркотиком.

* * *

Утро было серым, как бетон на стройке, и таким же тяжёлым. Ника почти не спала, и всё утро ходила за мной по квартире, опухшая от слёз, и постоянно порывалась снова начать свои извинения, дёргая меня за рукав, как побитый щенок.

В школе чувствовал на себе взгляды, все ждали продолжения цирка. Но я шёл, глядя только вперёд, готовый в любой момент подхватить Нику, если её ноги подкосятся от бессонной ночи. Самойлов шёл своей вальяжной походкой, поигрывая ключами от тачки, и на его морде сияла всё та же уверенная, хозяйская улыбка. Этот дегенерат даже не потрудился проверить, что там вчера выложили в инсту его подстилки.

— Ника, привет, — бросил он. — Отойдём?

Я замер за плечом Ники. Руки сами собой сжались в кулаки в карманах куртки. Ника медленно подняла на него глаза, и в них больше не было той влюблённой дымки и надежды, которую он так умело эксплуатировал. Только усталость с какой-то холодной, выжженной пустотой.