Книга Чашечка кофе, или Я твой десерт, страница 7 – Екатерина Мордвинцева

* * *

Первое, что я почувствовала, переступив порог, — это тишину. Не ту, которая бывает в пустых домах, когда слышно, как пыль оседает на мебель. Другую. Напряжённую. Такую, когда кажется, что сам воздух замер в ожидании.

Холл был огромным. Высокий потолок, полированный пол из тёмного дерева, на стенах — картины в строгих рамах. Никаких безделушек, никаких ваз с цветами, никаких намёков на личную жизнь. Всё выверено, всё подчинено какой-то холодной геометрии, которая завораживала и пугала одновременно.

Я стояла в центре этого великолепия, прижимая к груди папку с договором, и чувствовала себя чужой. Непрошеной. Лишней.

— Максим Владимирович! — позвала я, и мой голос прозвучал глухо, растворившись в пространстве без эха.

Тишина.

Я переступила с ноги на ногу, оглядываясь по сторонам. Куда идти? Где его искать? Охранник сказал «в дом», но не уточнил, в какую именно часть этого лабиринта мне нужно направиться.

— Ну вот, ищи его теперь, — пробормотала я себе под нос, чувствуя, как раздражение снова поднимается из глубины.

Я сделала несколько шагов вперёд, заглядывая в соседнюю комнату — гостиную с белоснежной кожаной мебелью и камином, в котором не горел огонь. Потом в столовую с длинным столом на двенадцать персон. Потом в коридор, который уводил куда-то вглубь дома.

И тут я услышала шаги.

Сверху.

Я замерла, подняла голову и увидела лестницу — широкую, с коваными перилами, уходящую на второй этаж. Шаги становились ближе, тяжёлые, уверенные, и я почему-то перестала дышать.

Он спускался медленно, и у меня было время разглядеть каждую деталь.

Максим Владимирович Туманов.

Я знала его по фотографиям, но фото не передавали и десятой доли того, что я увидела сейчас. Это был не просто мужчина — это была сила, облечённая в плоть. Широкие плечи, узкие бёдра, идеальные пропорции. Тёмные волосы, ещё влажные после душа, падали на лоб тяжёлыми прядями. Лицо — резкое, с высокими скулами, чёткой линией челюсти и глазами такого тёмного цвета, что казалось, они вбирают в себя весь свет вокруг.

Но не это заставило меня замереть.

Он был в полотенце.

Белом, низко сидящем на бёдрах, держащемся, кажется, на честном слове и силе тяжести. И больше — ничего. Только влажная кожа, на которой поблёскивали капли воды, и рельефные мышцы, которые хотелось рассматривать, как произведение искусства.

Я смотрела на капли, которые стекали с его волос на шею, с шеи — на широкую грудь, с груди — на живот, рассечённый кубиками пресса, и чувствовала, как внутри меня что-то происходит. Что-то, чему я не давала названия.

Во рту пересохло.

В горле встал ком.

Сердце, которое ещё минуту назад стучало ровно и зло, вдруг пропустило удар, потом другой, а потом пустилось в галоп.

И в голове, назло всем приличным мыслям, рванула фантазия — яркая, неприличная, запретная. Я представила, как подхожу к нему, как провожу пальцами по мокрой груди, собирая капли, как поднимаюсь выше, к шее, где бьётся пульс, как опускаюсь ниже, к животу, к границе, за которую не смею заглядывать даже в мыслях. Как срываю это проклятое полотенце и…

— Лисицына, может, уже перестанете топтаться и войдёте?

Голос прозвучал как удар хлыста. Хриплый, низкий, с ленивыми нотками человека, который привык, чтобы его слушались.

Я моргнула.