Книга Чашечка кофе, или Я твой десерт, страница 10 – Екатерина Мордвинцева

Потом дверь открылась, и он вошёл.

Я не могла оторвать взгляда. В жизни он был другим — не таким, как на фотографиях в деловых журналах. Выше. Шире в плечах. И какая-то неуловимая опасность исходила от него, как от хищника, который притворяется спящим.

Он сел во главе стола, даже не поздоровавшись. Просто открыл папку и сказал:

— Начинаем.

Его голос.

Я запомнила его мгновенно. Низкий, с хрипотцой, такой, что, казалось, он вибрировал в грудной клетке, даже когда говорил тихо. В этом голосе не было эмоций. Только сталь и лед. И какая-то странная, завораживающая сила, которая заставляла слушать, даже когда он говорил скучные цифры и плановые показатели.

То совещание длилось два часа. Я исписала двадцать страниц протокола, но почти ничего не запомнила из того, что обсуждалось. Я запомнила только его голос. И то, как люди вокруг него менялись.

Начальник юридического отдела, здоровый мужик под два метра, который обычно разговаривал так, что стёкла дрожали, перед Тумановым превращался в нашкодившего школьника. Финансовый директор, женщина с железной хваткой и многолетним опытом работы в крупнейших банках, ловила каждое его слово, как будто от этого зависела её жизнь.

И когда совещание закончилось, Туманов поднялся, посмотрел на всех тем своими тёмными глазами, в которых не было ни искры, и сказал:

— Через неделю жду результаты. Провалов не будет.

Не вопрос. Не просьба. Утверждение. Как закон природы.

Он вышел, и в зале будто включили свет. Люди выдохнули, задвигались, заговорили громче. Кто-то нервно засмеялся.

А я сидела и смотрела на закрывшуюся дверь, чувствуя, как колотится сердце.

Вот такой он, Туманов. Человек, который одним своим присутствием заставлял воздух становиться плотнее.

* * *

За три года работы я наслышалась о нём много всего.

Легенды ходили разные. Кто-то говорил, что он начинал в девяностые, что у него было криминальное прошлое, что он выбивал долги чужими зубами. Кто-то утверждал, что он из старой московской семьи, что его дед был академиком, а отец — крупным чиновником. Кто-то шептал о связях в правительстве, о том, что его компания — лишь верхушка айсберга, а под водой скрывается нечто гораздо более масштабное.

Я не знала, что из этого правда. Но я знала другое.

Туманов никогда не повышал голос. Он говорил тихо, спокойно, даже лениво иногда. Но после разговора с ним люди увольнялись. Не потому, что он их увольнял — они уходили сами. Потому что не выдерживали.

Я слышала историю о начальнике отдела продаж, который опоздал на совещание на пятнадцать минут. Туманов не сделал ему замечания. Он просто смотрел на него весь оставшийся час. Не отрываясь. Без эмоций. Просто смотрел. Через неделю тот написал заявление по собственному желанию.

Или о финансовом директоре, который ошибся в отчёте на ноль целых две десятых процента. Туманов заметил ошибку, позвонил ему в кабинет и сказал: «Переделайте». Тремя днями позже, когда отчёт был исправлен, Туманов вызвал его к себе и сказал: «В моей компании не работают люди, которые не умеют считать». И всё. Ни криков, ни угроз. Просто факт.

Я слышала, как дрожащим голосом начальник моего отдела рассказывал коллегам о своей единственной встрече с Тумановым. Как тот смотрел на него своими чёрными глазами, и казалось, что он видит насквозь — все страхи, все сомнения, все тайные мысли. Как потом три дня не мог спать, прокручивая в голове каждое сказанное слово.