Книга Лилии для Эмилии, страница 49 – Екатерина Мордвинцева

— И ты пришёл, — сказала я. — С лилиями. С платьем. С рестораном. И теперь печёшь для меня пирожные.

— Я всегда пёк их для тебя, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, от чего мои колени стали ватными. — Каждый раз, когда я делал лимонный курд, я думал о тебе. Каждый раз, когда я пробовал новую партию, я представлял, как ты её пробуешь. Сто тридцать семь раз, Эмилия. Я пёк эти пирожные сто тридцать семь раз, пока они не стали идеальными. И каждый раз я думал о тебе.

Я смотрела на него, и что-то во мне таяло. Та броня, которую я строила годами, та защита, которая спасала меня от боли, — она начала плавиться под его словами, как воск под солнцем.

— Алексей… — начала я, но он покачал головой.

— Не надо ничего говорить. Я не жду, что ты простишь меня прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знала. Каждый раз, когда я готовил эти пирожные, я просил у тебя прощения. Мысленно. Сто тридцать семь раз. И каждый раз я надеялся, что однажды ты их попробуешь.

Пирог зазвенел таймер, разрывая тишину. Алексей повернулся к печи, достал противень. Тарталетки были золотистыми, с едва заметной карамельной корочкой по краям. Он поставил их на решётку остывать, а я смотрела на его руки — сильные, шершавые, с тонкими шрамами от ножей и ожогов. Руки, которые сто тридцать семь раз месили тесто, взбивали крем, раскатывали коржи. Для меня.

— Можно попробовать? — спросила я.

— Ещё горячие, — он покачал головой. — Нужно, чтобы они остыли, иначе крем потечёт.

— Я хочу сейчас.

Он посмотрел на меня, помедлил, потом взял одну тарталетку, осторожно переложил на тарелку, подул на неё, как делают дети, когда боятся обжечься, и протянул мне.

— Осторожно, горячо.

Я взяла тарталетку, откусила маленький кусочек. Песочное тесто рассыпалось на языке, лимонный крем обжёг кислотой и сладостью, и в этом вкусе было что-то невероятное — не только мастерство, но и что-то ещё. Терпение. Надежда. Сто тридцать семь попыток.

— Вкусно? — спросил он, и в его голосе я услышала неуверенность.

— Лучшее, что я ела в жизни, — сказала я, и это было правдой.

Он улыбнулся — той улыбкой, которая делала его мальчишкой, стоящим на пороге чего-то большого. Я смотрела на него и чувствовала, как моя броня продолжает таять. Не вся — но её края становились мягче, податливее. Я чувствовала, что если сейчас он сделает шаг навстречу, я не отступлю. Я готова.

Он сделал шаг. Осторожно, как будто боясь спугнуть, он протянул руку и убрал прядь волос, упавшую мне на лицо. Его пальцы задержались на моей щеке, и я чувствовала их тепло, шершавость, лёгкую дрожь.

— Эмилия, — сказал он тихо, и его голос был таким же неуверенным, как в тот вечер на террасе.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внутри меня всё кричало: останься, позволь этому случиться, ты же видишь — он другой, он изменился, он ждал семь лет. Но другая часть меня — та, что привыкла защищаться, та, что боялась боли больше всего на свете, — забилась в панике.

— Я… — начала я, и голос дрогнул.

Он ждал. Смотрел на меня с такой надеждой, что у меня защемило сердце. Я хотела сказать что-то важное. Хотела сказать, что прощаю его. Что эти пирожные — лучшее, что я ела. Что я чувствую то же самое.

Но страх оказался сильнее.

— Мне нужно идти, — сказала я, отступая на шаг. — Извини.