Книга После измены. Сохрани наш брак, страница 106 – Кара Райр

Дочь не приехала. И я рада, что не приехала. Ей не надо было это видеть. Ей не надо было слушать, как в официальном тоне, сухо, по пунктам, по датам, по часам, по заключениям, раскладывают на части наш брак, его ложь, его измену, чужую смерть.

Это я должна была сидеть здесь. Я выдержу. Я обязана.

И когда судья начал зачитывать материалы, когда пошли формулировки, от которых хотелось вцепиться ногтями в лавку, лишь бы не сорваться, я вдруг поняла одну страшную вещь: все это время какая-то часть меня еще цеплялась.

За воспоминания. За привычку. За те годы. За мысль, что если бы не эта поездка, если бы не та женщина, если бы не шантаж, если бы не тот вечер, если бы не этот взрыв грязи, я, возможно, однажды смогла бы его простить.

Потому что люди иногда цепляются за развалины, лишь бы не признать, что нашей семьи больше нет.

И вот именно в этот момент, под голос судьи, под сухие слова о связи с погибшей, о регулярных встречах, о переписках, о показаниях, о близких отношениях, о том, что они были любовниками, у меня внутри вдруг что-то встало на место.

Без истерики. Без красивых фраз.

Очень трезво. Очень больно.

Судьба сама поставила точку.

И сделала это так, что у меня больше не осталось ни одного повода врать себе.

Это не брак, который можно было еще сшить.

Это уже давно была гниль под красивой скатертью.

А я сидела и делала вид, что у нас просто трудный период. И от этого осознания стало еще хуже, потому что вместе с обидой пришло чувство вины.

Я ведь правда думала: а может, я тоже виновата? Может, упустила? Может, слишком ушла в работу? Может, слишком часто приходила домой выжатая? Может, перестала быть для него женщиной и стала вечным следователем в юбке?

Эти мысли жрали меня весь месяц.

И сейчас, в зале суда, когда озвучивали, что он спал с ней, ездил к ней, обещал что-то, скрывал, путался, лгал, у меня по щекам уже текли слезы от злости на саму себя.

Потому что я все еще пыталась взять часть его греха на себя. Как будто если я признаю свою вину, мне станет легче вынести его подлость.

Он взрослый мужик. Он сделал выбор. Много раз. Снова и снова. И каждый раз возвращался домой. Садился напротив меня.

Ел со мной за одним столом. Смотрел мне в лицо. И молчал.

Когда меня вызвали, ноги стали ватными, но я встала.

Руслан сжал мою руку сильнее, прежде чем отпустить.

Я помню этот жест до мелочей. Помню, как выпрямила спину, как сделала несколько шагов, как на меня повернулись головы, как кто-то шепнул что-то у стены, как за решеткой шевельнулся Андрей. Я не смотрела по сторонам.

Я смотрела прямо. И рассказывала. Все, как было. Без украшений. Без попыток спасти его. Без попыток спасти себя. Про тот вечер. Про его слова.

Про вечер, когда он не ночевал дома.

Про детали, которые добили меня уже позже.

И какая уже разница, в какой именно последовательности он успел унизить все, что у нас было.

В зале стояла такая тишина, что мне казалось, все слышат, как у меня стучит в висках.

Но в какой-то момент мне стало все равно. Абсолютно. Я вдруг ясно поняла: кто бы что потом ни сказал, кто бы как ни посмотрел, кто бы ни шептался в коридорах, это мелочь.

Пыль. Я могу уволиться. Могу перевестись.

Могу вообще уйти к черту из этой системы. Все это решаемо. А вот то, что мой муж лишил жизни человека — случайно, в ярости, в ссоре, в попытке вырваться, уже не важно — с этим ничего сделать нельзя.