Книга После измены. Сохрани наш брак, страница 103 – Кара Райр

Не стало. Просто пусто.

И от этой пустоты еще сильнее било по нервам.

Как будто дом выдохнул вместе с ним, а я осталась в тишине, в которой слишком хорошо слышно свои мысли.

Передачку ему я тоже сделала. Все необходимое собрала. Отвезла. И сама себе потом противна была. Потому что зачем? Для чего?

А как иначе? Я разве могла позволить не поехать? Он мне далеко не чужой человек.

Сколько лет жила с мужиком, столько лет забота вбивается в кости, и даже когда душа уже орет, что хватит, тело все равно помнит, как сложить белье, как выбрать лекарства, как проверить, не забыла ли что-то важное.

Скоро нас разведут.

И его посадят.

Я уже даже научилась думать об этом без истерики.

Не потому что стало не больно. Нет. Больно было так, что иногда хотелось просто лечь лицом в подушку и пролежать весь день, пока не стемнеет. Но это уже была не та боль, которая рвет.

Это была боль, которая сидит внутри тяжелым камнем и не двигается.

Я раньше, если честно, где-то очень глубоко в себе допускала одну мерзкую мысль.

Что, может быть… когда-нибудь… не сразу, не сейчас, не после всего, что он натворил, но когда-нибудь я, может быть, смогла бы простить.

Не забыть. Не сделать вид, что ничего не было. Но простить. Хоть кусочек. Хоть из жалости к нам прошлым.

Хоть ради памяти о том, какими мы когда-то были. Я не говорила это никому. Ни Руслану. Ни себе вслух. Но мысль жила.

Потому что я все-таки любила его когда-то слишком сильно, чтобы вырвать это из себя за один день.

А потом судьба сама сказала: хватит.

Сама поставила точку.

Такую, после которой уже не было никаких «может быть».

Слишком жестокую точку.

Такую, после которой прощение уже не звучит как великодушие, а как издевательство над собой.

Даже открытый брак этот его дурацкий, даже это мерзкое унижение, даже то, как он врал мне в глаза за ужином, сидел напротив, смотрел, наливал вино, подсовывал мой любимый сыр, а сам уже был весь в другой истории — даже это все еще где-то там, в самой глубине, можно было бы когда-нибудь разложить по полкам, проклясть, проплакать и, может быть, пережить.

Но когда после этого всего появляется вот это трагическое осбытие, СИЗО, суд, патологоанатом, заключения, допросы, и ты узнаешь, что он не просто поехал к ней, а что они были вместе до самого конца, что там уже не домыслы, не женская ревность, не мои больные фантазии, а факты… все. Все.

После этого уже ничего не склеивается.

Он мог врать.

Мог не договаривать.

Мог юлить.

Но тело мертвой женщины не врет.

Судмедэксперт не врет.

Патологоанатом не врет.

Слишком много фактов.

Слишком много грязной правды.

И вот от этого мне было больнее всего.

Не от самого суда и не от статьи.

Не от того, что его посадят.

А от понимания, что в тот вечер он сидел со мной за столом и врал.

Или не врал, но недоговаривал так, что лучше бы уже просто молчал.

Он сидел напротив меня, делал вид, что старается, что-то там пытался вернуть, изображал мужа, который одумался, а потом поехал к ней.

До.

После.

Между.

Уже не важно.

Факт в другом.

Он был не со мной.

И в тот момент, когда я, дура, еще хоть где-то внутри допускала, что мы, может, вырулим, что, может, это просто дно, после которого люди как-то отталкиваются, жизнь сама взяла и захлопнула эту дверь так, что только щепки полетели.