Книга Жестокий брак по-кавказски, страница 32 – Александра Салиева, Анастасия Пырченкова

— В моём доме, — повторил я. — И она здесь не для того, чтобы ты её унижала. Она здесь, потому что сын должен привыкнуть. Потому что я не стал бы забирать ребёнка, как какой-нибудь мешок картошки, который можно бросить в кладовку и забыть о том, как он там. Фархат — мой сын. Он будет жить со мной. И только мне решать, как это будет.

— А если я не согласна? — её голос начинал дрожать от едва сдерживаемой ярости, даже кулаки сжала. — Если я не позволю?

Ну, вот мы и подошли к самому главному на сегодняшний вечер.

— Тогда ты выберешь себе другой дом, — сказал я, как есть. — Если хочешь, можешь прямо сегодня, сейчас начать выбирать. Я куплю. Любой. Хочешь в городе, будет в городе. Хочешь у моря, будет у моря. Хоть на Камчатку отправляйся, если тебе заблагорассудится. Но больше ты не поднимешь вслух всю эту грязь. Не при ребёнке. Не при мне.

Слова ударили по ней сильнее, чем все предыдущие.

— Ты выгоняешь меня? — прошептала она.

В этом шёпоте было всё: оскорблённое достоинство, привычка быть центром семьи и страх, что больше такого не будет. Я знал свою мать слишком хорошо, чтобы купиться на всё это.

— Я предлагаю тебе выбор, — противопоставил честно. — И предупреждаю. Если ты вмешаешься и испортишь всё, я не прощу. И если мне придётся, я уйду отсюда сам. С сыном. А ты останешься в этом доме одна со своей гордостью.

Мать смотрела на меня долго, тяжело. В её глазах была обида, ярость и что-то ещё, чего понять я не смог. Может быть, разочарование.

Тишина повисла такая густая, хоть ножом режь. Потом она отвернулась, будто ей не хватало воздуха.

— Ты пожалеешь, — прошептала она. — Эта женщина всё испортит.

Я не ответил. Всё, что я собирался обозначить для неё, я уже и так сказал, поэтому развернулся и пошёл обратно к лестнице, ведущей на второй этаж. Подниматься было легче, чем спускаться. Потому что там, наверху, был смысл, к которому хотелось вернуться. Там был мой сын.

И что бы ни случилось дальше, я благодарен Всевышнему за то, что он есть.

Тишина. Плотная. Тягучая. Она наполняла комнату спящего сына, с болью вгрызаясь в душу. Когда-то я считала это место домом, теперь не испытывала ничего кроме безнадёги, выглядывая в окно на сад с персиковыми деревьями.

Лунный свет ласкал пушистые кроны, шальной ветерок весело игрался ими, в стороне едва заметно колыхалась самодельная качель. И при взгляде на неё апатия накатывала с новой силой.

Она была установлена для меня.

Нияз сам её повесил. И вечерами, после ужина качал меня на ней под рассказ о том, как прошёл день. Я, прикрыв глаза от удовольствия, с улыбкой слушала его, любуясь совершенными чертами прекрасного лица.

Он почти не изменился. Разве что едва заметные морщинки в уголках глаз появились. Да не улыбался больше, как прежде. Ни мне, никому. Стал мрачным, отчуждённым, нелюдимым даже будто.

А может я себе всё придумывала. Ночь, которую я так любила, давила, вселяла сплошь плохие мысли. Всё виделось в самом худшем свете. И только Фархат не позволял этому поддаться, спал безмятежным сном ребёнка, чему-то улыбаясь во сне. Наверное, опять проказничал с Мурадом на пару. Эти двое без этого жить не могли. День прожит зря, если они не натворили чего-нибудь.

Впрочем, теперь уже и не натворят.

Вздохнув, я вернулась к сыну. Присела рядом, поправила одеяло на маленьких плечиках. Фархат не пошевелился. Только чему-то довольно рассмеялся.