Книга Шпильками по самомнению, страница 70 – Екатерина Мордвинцева

Алиса отдалась этому потоку. Она не думала о прошлом, о будущем, о штампах и отцах. Она чувствовала только его кожу под своими ладонями, его дыхание на своей шее, его медленные, глубокие движения, которые наполняли её не болью и не яростью, а чем-то щемящим и сладким. Когда волна накрыла её, она не закричала, а просто глухо застонала, прижавшись лицом к его плечу, и почувствовала, как его тело вздрогнуло в ответ, и его собственное завершение было не рыком, а сдавленным стоном, полным какого-то непонятного облегчения.

Они лежали после, сплетённые, и он не отпускал её. Его рука лежала на её талии, его дыхание выравнивалось у неё в волосах.

— Я не умею… так, — прошептал он в темноте.

— Я тоже, — ответила она.

— Значит, научимся, — сказал он просто.

И она, прижавшись к его груди и слушая стук его сердца, впервые за долгие-долгие недеи позволила себе поверить в крошечное, хрупкое, почти невозможное чудо. Может быть, из обломков двух сломленных жизней можно построить что-то новое. Не идеальное. Не правильное. Но своё.

Она заснула в его объятиях, и ей не приснилась ни клетка, ни уходящая мать, ни треснувший фундамент. Ей приснилось море, о котором она так тосковала. И он был там, на берегу, не в смокинге, а в простой рубашке, и смотрел на неё, а не на горизонт.

Это было всего лишь сновидение. Но утром, проснувшись в его постели, ощущая его теплое дыхание на своей спине, она подумала, что, возможно, чудеса иногда начинаются именно так. С разрушения всех планов. С признания в темноте. И с первой, по-настоящему нежной ночи, которая стирает границы между тюремщиком и пленницей, оставляя только мужчину и женщину, пытающихся найти общий язык в руинах.

Гармония, установившаяся между ними, была хрупкой, как первый ледок на пруду. Они оба ступали по нему осторожно, боясь провалиться обратно в ледяную воду недоверия. Именно в этот момент в их мир вплыла Ева.

Она появилась не как гроза, а как лёгкий, ароматный бриз. На одном из необязательных светских мероприятий (теперь Алиса посещала их без внутреннего сопротивления, как часть их нового, странного партнёрства) к ней подошла ослепительная блондинка в платье цвета шампанского.

— Вы должны быть Алиса! — её голос был музыкальным, тёплым. — Я слышала о вас столько! Я Ева, старый… друг Матвея. О, не смотрите так, это было сто лет назад, мы оба давно двинулись дальше. Но я так рада его счастью! Наконец-то он остепенился.

Ева была идеальной. Не слишком навязчивой, не ревнивой, не язвительной. Она была милой, немного взбалмошной, очень светской. Она говорила об искусстве, о театре (она играла в модном андерграундном театре), смеялась заразительно. И она смотрела на Алису с таким неподдельным, дружеским интересом, что та, изголодавшаяся за месяцы изоляции по простому человеческому общению (Крис была далеко, поглощена своими делами), невольно потянулась к этому теплу.

— Вы должны быть невероятной, — сказала Ева за бокалом вина, прищурившись. — Чтобы приручить нашего Матвея. Он же, между нами, редкий зверь. Не подпускал никого ближе чем на пушечный выстрел. Все эти истории про женщин… это просто фон, знаете ли. Никто по-настоящему его не интересовал. Пока не появились вы.

Это прозвучало как комплимент. Но где-то на донышке сознания Алисы зашевелился червячок: «Все эти истории про женщин…»