Книга Шпильками по самомнению, страница 67 – Екатерина Мордвинцева

Он дышал тяжело, его глаза пылали не золотистым, а почти чёрным огнём одержимости. Но это была не одержимость собственника. Это было что-то другое. Дикое, примитивное, инстинктивное. Желание защитить свою… свою что? Не собственность. Свою территорию? Свою… свою женщину.

Слово «моя» прозвучало не как ярлык собственности. Оно прозвучало как клятва. Как объявление войны всему миру от её имени. «Моя» — значит, под моей защитой. В моей сфере ответственности. Тронешь её — тронешь меня.

Они стояли, смотря друг на друга, оба тяжело дыша, осознавая вес только что произнесённых слов. В его крике не было расчёта. Не было холодной логики сделки. Была голая, необузданная эмоция, прорвавшая все его плотины.

Алиса смотрела на него, и все её готовые обвинения, вся ярость, застряли у неё в горле. Она видела в его глазах не торжество, а ярость за неё. За её покой, который кто-то посмел нарушить.

— Ты… ты следил за мной, — прошептала она, но уже без прежней силы.

— Да, — признался он хрипло, не отводя взгляда. — И буду следить. Потому что мир полон идиотов, которые могут тебе навредить. А я… я этого не допущу. Больше никогда.

Он не извинился. Не сказал, что был не прав. Он просто заявил свою новую, необъявленную позицию. Он был её стражем. Её щитом. Независимо от того, хотела она этого щита или нет.

Баррикады, которые она так тщательно выстраивала, рухнули в один миг. Потому что против прямой, животной, иррациональной защиты не было защиты. Можно было бунтовать против тюремщика, можно было презирать циничного стратега. Но как бунтовать против человека, который, стиснув зубы, встал между тобой и миром, просто потому что… потому что ты «его»?

Они стояли в тишине кабинета, и между ними висело это новое, невероятное знание. Война не кончилась. Она перешла в другую фазу. Фазу, где враг внезапно стал… чем-то вроде союзника. Очень опасного, очень собственнического, но союзника.

Он первый отвёл взгляд, резко развернулся к окну.

— Убирайся, — сказал он глухо. — Пока я не… Пока я не сделал чего-нибудь ещё более глупого.

Алиса не стала спорить. Она вышла, закрыв за собой дверь, и прислонилась к стене в коридоре. Её сердце билось так, будто хотело вырваться. Его крик всё ещё стоял у неё в ушах. «Моя жена».

И впервые это слово не вызвало в ней отвращения. Оно вызвало дрожь. Страшную, запретную, сладкую дрожь.

После его взрыва, после того как слово «моя» повисло в воздухе кабинета, заряженное новой, пугающей энергией, тишина в пентхаусе стала иной. Она была не ледяной, а звенящей, чувствительной, как кожа после ожога. Они избегали друг друга до вечера, но избегание это было не прежним, полным ненависти. Оно было осторожным, будто оба боялись нарушить неустойчивое равновесие, установившееся после землетрясения.

Алиса сидела в своей комнате, но не могла работать. Его лицо, искажённое не холодным гневом, а какой-то дикой, животной яростью защиты, стояло перед глазами. Он кричал не о своём праве. Он кричал о её неприкосновенности. И этот парадокс сводил её с ума.

Когда стемнело, она вышла. Он сидел в гостиной, не в кабинете. Не работал. Просто сидел в кресле у окна, в полумраке, глядя на огни города. В руке у него был бокал, но он не пил. Он был похож на стражника, охраняющего невидимую границу.