Книга Шпильками по самомнению, страница 62 – Екатерина Мордвинцева

Он стоял в дверном проёме, ведущем из его спальни. В одних тёмных спортивных штанах, босиком, с голым торсом. Он был бледен, его волосы взъерошены, как будто он тоже ворочался в постели. Он смотрел на неё. Не как на сотрудника. Не как на жену. Как на женщину. Взгляд был тяжёлым, тёмным, полным такого нерастраченного, подавленного напряжения, что у неё по спине пробежали мурашки.

Они стояли, не двигаясь, разделённые пятном лунного света на полу. Никто не говорил. Звучало только тихое шипение климат-контроля. Это была та же тишина, что и в служебном коридоре клуба, но теперь она была насыщена не яростью, а чем-то гораздо более опасным — знанием друг друга. Знанием уязвимостей, мотивов, того поцелуя у двери, той пьяной исповеди.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл к ней медленно, как во сне, его глаза не отрывались от её лица. Алиса замерла, сжимая в руке холодный стакан, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.

Он подошёл вплотную. Она видела игру мышц на его животе, шрам на ребре, тень на щеке. Он пах сном, мылом и тем диким, древесным ароматом, что был его собственным.

Он поднял руку. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Его пальцы коснулись её подбородка, приподняли его, заставив посмотреть прямо в его глаза. Его прикосновение было не нежным, как тогда. Оно было твёрдым, требовательным, почти болезненным. В его глазах бушевала внутренняя буря — желание, ярость, сомнение, та самая непонятная тяга, которую он не мог контролировать.

Они стояли так, может, десять секунд. Дыхание Алисы стало частым и поверхностным. Она видела, как его челюсти сжались, как жилы на шее напряглись. Он боролся. С собой. С инстинктом, который требовал просто взять то, что было так близко, к чему он, по всем своим диким, извращённым законам, имел право.

Потом он резко, почти отшвырнув, убрал руку. Его пальцы сжались в кулак так сильно, что кости хрустнули. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Его лицо исказилось гримасой чего-то вроде боли или отвращения — к себе, к ситуации, к ней.

Не сказав ни слова, он резко развернулся и ушёл, растворившись в темноте своего крыла.

Алиса осталась стоять, прижавшись спиной к холодному мрамору острова, с бешено колотящимся сердцем. Место, где его пальцы касались её кожи, горело, как ожог. Он не поцеловал её. Он даже не притянул к себе. Он просто… зафиксировал. Обозначил своё право на прикосновение. И отказался им воспользоваться.

И этот отказ, эта борьба, которую она увидела в его глазах, была страшнее и соблазнительнее, чем любая грубая сила. Потому что это означало, что даже он, со всей своей властью и цинизмом, не знал, что с ней делать. Не знал, как вписать эту «идеальную неидеальную жену», это живое, сложное, раздражающее существо, в свои чёткие схемы.

Стена между ними треснула. Но не рухнула. Она стала прозрачной. И сквозь неё они теперь видели друг друга слишком ясно. И это зрелище пугало их обоих до глубины души.

Визит был настолько неожиданным, что даже безупречная система безопасности пентхауса, казалось, дала сбой. Вернее, она просто пропустила его, как высшую инстанцию. Однажды вечером, когда Алиса сидела в своей комнате, дорабатывая эскизы для «Северной гавани», а Матвей был в кабинете на совещании по видеосвязи, дверь лифта беззвучно разъехалась, и в пространство пентхауса вошёл он.