Книга Шпильками по самомнению, страница 33 – Екатерина Мордвинцева

Его собственное завершение было тихим, глубоким рыком, больше похожим на стон поражения, чем на крик победы. Он рухнул на неё, его вес придавил её к матрасу, и это чувство — быть раздавленной, поглощённой, — было последней каплей в её падении.

Они лежали так, сплетённые, покрытые потом, оба дыша так, будто только что избежали гибели. Тишина снова воцарилась в номере, но теперь она была другой. Насыщенной. Пахнущей сексом, солью и выполненным обещанием разрушения.

Алиса лежала, глядя в потолок, чувствуя, как её сердце медленно успокаивается. Её тело болело в десятках мест, на коне были синяки от его пальцев и следы от зубов. Она была разбита. Разобрана на части.

И впервые за много-много лет она чувствовала себя абсолютно, до жути, невыносимо живой.

Это был не секс. Это было самосожжение. И она, зажжённая его руками, горела ярким, ослепительным, разрушительным пламенем, не думая о том, что останется после.

Остаться должна была только зола. Или что-то новое, рождённое в этом огне. Но думать об этом сейчас было невозможно. Сейчас можно было только дышать, чувствовать боль и эту странную, пустую свободу после падения.

Она уронила руку ему на спину. Его кожа была горячей, влажной. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.

Мир за окном жил своей жизнью. А в этой стеклянной клетке на сотом этаже догорали последние угли их личного, частного апокалипсиса.

Сознание возвращалось к Алисе обрывками, как сигнал плохой связи. Сначала — ощущение. Чужое, слишком мягкое, слишком прохладное бельё под щекой. Потом — запах. Не её шампунь и не запах её квартиры. Смесь дорогого кондиционера для белья, слабого отголоска сигарного дыма, и… его. Его запах, въевшийся в подушку, в воздух. Пахнущий кожей, потом и чем-то древесным, что теперь казалось ей знакомым до боли.

Потом пришла боль. Разлитая, глухая, как после серьёзной тренировки, которой никогда не было. Ноющая в мышцах бёдер, спины, в рёбрах, которые он сжимал так крепко. Резкая, напоминающая о себе при каждом движении, в местах, где его пальцы оставили синяки, а зубы — следы. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, будто любое движение подтвердит реальность происходящего.

Затем — свет. Не её привычный мягкий свет из окна, выходящего во двор. Это был резкий, холодный, белый свет, лившийся сквозь панорамное окно во всю стену. Он заливал комнату, выхватывая каждую деталь безжалостной чёткостью: геометричные тени от мебели, пылинки, танцующие в луче, пустой бокал на столике у кровати, её собственное чёрное платье, брошенное на пол, как шкурка сброшенной змеи.

И наконец — мысль. Одна, ясная, леденящая, как удар ножом в солнечное сплетение:

Что я наделала?

Она медленно, со стоном, который застрял у неё в горле, приподнялась на локте. Шёлковая простыня соскользнула с её плеча, открывая синяк на ключице. Она посмотрела в сторону окна, на спящий под лучами утра город, и её охватила волна такого острого, физического стыда и ужаса, что ей стало дурно. Она зажмурилась, но картины прошлой ночи вспыхивали под веками с пугающей яркостью: его лицо в полумраке коридора, вкус его губ, звук рвущейся ткани, его тяжесть на ней, её собственные дикие, нечеловеческие стоны.

Это была не она. Не Алиса Соколова. Это была какая-то одержимая, потерявшая контроль тень. И эта тень переспала с незнакомцем. С властным, опасным, циничным незнакомцем, которого она сама же облила напитком.