Книга Шпильками по самомнению, страница 30 – Екатерина Мордвинцева

Он оторвал губы от её губ и принялся осыпать поцелуями её шею, её ключицу, место, где начинался вырез платья. Его зубы слегка задевали кожу, оставляя не боль, а щекочущий, мучительный след. Она запрокинула голову, упираясь в стену, издавая звуки, которых не узнавала — тихие стоны, прерывистые вздохи.

— Алиса… — прошептал он в кожу её плеча, и её имя в его устах звучало как заклинание, как угроза и обещание одновременно.

Она поняла, что если они не остановятся сейчас, здесь, на этом грязном полу, произойдёт что-то, после чего возврата не будет. Граница будет перейдена окончательно. И эта мысль не испугала её. Она возбудила ещё больше.

Но он, кажется, пришёл к тому же выводу. С огромным, почти физическим усилием он оторвался от неё, отстранившись на полшага. Его руки всё ещё сжимали её бёдра, его дыхание было тяжёлым, как у бегуна на финише. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевало то же самое смятение, что и в её душе.

— Не здесь, — выдохнул он, и его голос был полон такой дикой, неукротимой жажды, что слова звучали почти как боль. — Не на этом дерьмовом полу.

Алиса, всё ещё цепляясь за него, чтобы не упасть, потому что её ноги больше не слушались, могла только кивнуть. Она не могла говорить. Её губы горели, тело звенело, как натянутая струна, а разум был чистым, белым листом.

Он сжал её руку в своей — не нежно, а с такой силой, будто боялся, что она растворится, — и потянул за собой. Не к выходу на улицу. К двери обратно в клуб. К своему миру. К той самой VIP-ложе, от которой она так яростно отказывалась.

И на этот раз она не сопротивлялась. Она шла за ним, спотыкаясь, её волосы растрёпаны, помада размазана, платье смято, а в груди бушевало землетрясение, сровнявшее с землёй все её прежние баррикады и таблички «Вход воспрещён».

Земля ушла из-под ног. И она даже не попыталась ухватиться за что-то знакомое. Она просто падала в эту бездну, и единственным якорем, единственной реальностью в этом падении была его рука, сжимающая её ладонь с такой силой, что кости ныли. И это было больно. И это было единственное, что имело смысл.

Он не вёл её, он вёл их. Своей властной хваткой, с которой он не отпускал её руку, он протащил её через тыльную часть клуба, мимо изумлённых официантов и уборщиков, через какой-то служебный выход прямо в тёмный, замощённый булыжником задний двор. Там ждала машина. Не яркий спорткар, который она ожидала, а большой, тёмный, бесшумный внедорожник с тонированными стеклами. Он выглядел как бронированный зверь, притаившийся в тени.

Шофёр, мужчина в тёмном костюме и без эмоций на лице, тут же открыл заднюю дверь. Матвей буквально впихнул Алису внутрь, не как даму, а как пленницу, которую боятся упустить, и грузно рухнул рядом. Дверь захлопнулась, отсекая последние звуки внешнего мира.

В салоне пахло кожей, дорогим деревом и холодным кондиционированным воздухом. Было тихо. Глухо. Как в саркофаге.

— В «Метрополь», — коротко бросил Матвей водителю через перегородку, которая тут же поехала вверх, отделяя их в герметичный кокон.

Они не поехали к его дому. Потому что дом — это территория, которая требует хотя бы минимального представления, объяснения, ритуала. А у них не было на это времени, да и желания. Им нужно было место без прошлого и будущего. Место-не-место. Отель.