Книга Шпильками по самомнению, страница 29 – Екатерина Мордвинцева

Расстояние в сантиметр исчезло.

Первым был не поцелуй. Первым было соприкосновение. Его грудь, ещё влажная от напитка, прижалась к её груди. Тепло, исходящее от него, было обжигающим, проходящим сквозь шёлк, как радиация. Его руки поднялись и впились в стену по обе стороны от её головы, не касаясь её, заточив её в клетку из своих предплечий. Его дыхание смешалось с её дыханием в одном горячем, общем облаке.

Их взгляды всё ещё были сцеплены. Вызов не исчез. Он трансформировался. Теперь это был немой вопрос и немой ответ одновременно. «И ты тоже?» — «Да. Чёрт возьми, да.»

Кто наклонился первым? Он? Она? Это было синхронно, как движение двух магнитов, наконец-то отпущенных с цепи. Их губы встретились не в нежном прикосновении, а в столкновении.

Это был не поцелуй. Это было землетрясение.

Первое ощущение — жар. Горячее, влажное, солоноватое от пота и остатков её помады. Потом — давление. Сильное, требовательное, почти болезненное. Его губы были твёрдыми, подвижными, они не ласкали, а захватывали, заявляли права. И она ответила тем же. Всё её подавленное за годы напряжение, вся ярость на него, на себя, на свою скучную жизнь вырвалось наружу в этом поцелуе. Она вцепилась в него, её руки сами нашли его шею, его волосы, впились в них, притягивая его ближе, ещё ближе, стирая последние миллиметры между ними.

Это была битва, в которой не было победителя и побеждённого. Только взаимное уничтожение. Его язык вторгся в её рот, и она приняла вызов, ответив своей собственной дерзостью. Вкус его был сложным — горьковатый от виски, сладковатый от тоника, и под всем этим — его собственный, чисто мужской, дикий вкус, от которого у неё перехватило дыхание. Он ворчал что-то глубоко в горле — не слово, а низкий, похожий на рычание звук одобрения и одержимости.

Одна из его рук соскользнула со стены и обхватила её талию, прижимая к себе так сильно, что кости хрустнули. Другая погрузилась в её волосы, срывая шпильки, которые ещё держали причёску, запутываясь в прядях. Она в ответ впилась пальцами в его спину, чувствуя под тонкой тканью рубашки игру мощных мышц, и потянула его так, будто хотела вобрать в себя, растворить.

Они целовались не как любовники, а как враги, решившие выяснить отношения последним, самым примитивным способом. В этом поцелуе была злость за каждое обидное слово, благодарность за вызов, страх перед этой всепоглощающей силой и дикая, неконтролируемая радость от того, что наконец-то можно перестать сопротивляться, можно просто отдаться этому цунами ощущений.

Он оторвался на секунду, чтобы перевести дыхание, его лоб прижался к её лбу. Его глаза были затуманены, губы влажными, опухшими от поцелуя.

— Чёрт, — выдохнул он хрипло, и это было не ругательство, а молитва, констатация факта. — Чёрт.

Она не ответила. Она потянула его обратно, сама находя его губы, закусывая его нижнюю губу, чувствуя, как он вздрагивает и снова погружается в неё с удвоенной силой. Её мир сузился до этого коридора, до этой стены, до этого мужчины. Не было прошлого, не было будущего. Не было дедлайнов, проектов, одиночества. Была только эта всепоглощающая, разрушительная, животная реальность.

Его рука с её талии скользнула ниже, на её бедро, подхватив её за ногу и обвив её вокруг своего бедра. Новый шквал огня пронзил её. Она почувствовала его возбуждение, жёсткое и требовательное, прижатое к её животу, и её собственное тело откликнулось пульсирующей, влажной волной желания, от которой у неё потемнело в глазах.