Книга Мы, твои жены и дети, страница 61 – Вера Колочкова

— Он любил эту женщину, Ася, поверь мне. И маму твою тоже любил.

— Да хватит, Мить! Ты что, до истерики меня довести хочешь? Не мог папа любить сразу двух женщин! Не мог! Просто потому, что так не бывает!

— Бывает. Я его слушал тогда и поверил – бывает. И как трудно ему, тоже поверил. Ты бы знала, как он мучился, как переживал. Он их любил, Ась. И сына своего любил. И тебя любил. Ты не поверишь, но и свою первую жену не переставал любить тоже. Его любви хватало на всех, он ее раздавал так щедро, что для самого себя ничего не осталось. Может, поэтому так рано и умер, сердце не выдержало. Так бывает, Ась.

Митя замолчал, глядел куда-то мимо нее. Ася стояла перед ним, смотрела строго. Потом прищурилась, произнесла с тихим недоумением в голосе:

— Я что-то не поняла, Мить, ты что, не на моей стороне? И вроде как меня осуждаешь даже?

— Да не осуждаю, но иногда мне очень трудно с тобой, Асенька. Ты бываешь иногда такой железобетонной, что до тебя достучаться невозможно. Не хочешь ничего слышать, не хочешь ничего понимать. Только ты одна права, и все! Мне кажется, я иногда об твой железобетон просто расшибаюсь и не могу дышать.

— Ну разведись, если тебе так трудно жить со мной! Давай, бросай меня в самый трудный момент!

— А у тебя все моменты всегда трудные, Ась. Ты сама их такими делаешь.

— Ну так и разведись, в чем дело-то?

— Может, и разведусь.

— Что?! Что ты сейчас сказал? А ну, повтори!

Она склонилась над ним яростно, пытаясь поймать его взгляд. Он и не отводил его, смотрел прямо. Лишь проговорил тихо, спокойно:

— Иди лучше спать, Ася. Ты не в себе сейчас. Иди.

И она сникла вдруг, задрожала губами. Повернулась, быстро ушла в спальню, упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

Давно она так не плакала. Так отчаянно, так горько, так страшно. И в то же время чувствовала – это хорошо, что она так плачет. И будто лопается что-то внутри, с болью и кровью. Как нарывы вскрываются. И еще очень хочется прорыдать: «Нет, вовсе я не железобетон! Я просто сама себя не понимаю, я защищаюсь так, иначе я не умею! Я не железобетон, нет».

Митя слышал, как она плачет. И даже порывался встать, пойти к ней в спальню, но не пошел. Просто улыбнулся грустно: пусть поплачет. Иногда слезы помогают больше, чем любые слова. Если человек умеет плакать, значит, еще душа у него живая, и любить он умеет, и понимать другого человека умеет, но только пока не догадывается об этом. Пусть плачет, пусть!

* * *

Маруся долго не решалась заговорить с сыном, приглядывалась к нему, пытаясь выбрать удачный момент. Можно было и не приглядываться, конечно, и не мучиться реверансами – мать она или кто? Но хотелось все же, чтобы он услышал.

А еще она фотографию нашла старую, десятилетней давности, где Ваня вдвоем с Гришей улыбаются в объектив, довольные, счастливые. Вставила фотографию в рамку, повесила на стену в гостиной. Гриша проходил мимо, остановился, долго смотрел.

Она подумала: может, сейчас заговорить? Но так и не решилась, слишком вид у сына был хмурый. Брови сдвинуты к переносью, глаза смотрят сердито. И головой дернул так, будто недовольство проявил тем, что она повесила фотографию. Вон и уголки губ опустились. Обиделся, что ли? На нее? На всех обиделся? И на отца тоже?

И что теперь делать с этими страстями-обидами, которые в нем бушуют? Ведь надо что-то делать. Все равно надо говорить, объяснять, взывать к рассудительности. Что это за мать, которая не может с сыном договориться?