Книга Всего лишь любовь, страница 131 – Мари Соль

— Когда скажу, ты узнаешь, — бросает Виталя и опять утыкается в свой набитый пухом мешок.

— Значит, всё-таки скажешь, — вздыхаю.

— Шумилов, отстань! — злобно шепчет она.

Но я не отстану. Теперь не отстану! Теперь я намерен идти до конца. К тому же, коньяк развязал мне язык. Молчать не охота…

— Скажи, ты намерена жить с ним, когда… Ну, когда разведёшься со мной? — интересуюсь.

— Какая тебе разница? — с презрением цедит она.

— Есть, если спрашиваю, — отвечаю беззлобно. Нет, я не злюсь. Я спокоен.

— Я же не спрашиваю, с кем ты собираешься жить? — издевательски хмыкает Витка.

— А ты спроси, — говорю.

— Не хочу! — отзывается нервный клубок, лежащий сбоку от меня.

— Потому, что тебе всё равно, — изрекаю.

— Ты как ребёнок! — смеётся она.

— Почему это? — хмыкаю.

Витка опять поднимает лицо. Повернув ко мне профиль, бросает:

— Капризный ребёнок! Назло маме отморожу уши!

— Что… Вит! Ну, вот чего ты опять? — теперь уже я не выдерживаю. И смотрю на неё в полутьме.

— Что я? — вопрошает.

— Тебе лишь бы ковырнуть побольнее, — шепчу. Успокоившись, стараюсь дышать глубоко.

— Мне? — поднимается Витка на локте, — Это я разве пела сегодня обидные песни?

Сердце опять ускоряет свой ритм:

— Какие обидные песни?

— Такие! Про женатого! — отзывается Вита, садясь.

— Я думал, тебе понравится. В тему, — я тоже сажусь, поправляю одеяло. Оно одно на двоих. Так было всегда. И раньше нас это ничуть не смущало. А теперь одеяло стало предметом раздора. Она тянет его на себя! Я, поддавшись, остаюсь полуголым. Теперь сплю в трусах.

— Шумилов, какой же ты…, - фыркает Витка.

— Ну, какой? Договаривай, — требую я.

На ней тонкий хлопок ночнушки. Под ним… Скорее всего, тоже трусики. Ибо боится меня! Вдруг овладею, пока она сонная? Как потом с этим жить?

— Не хочу! — отрицательно машет. Натянув одеяло до самых подмышек, сидит, смотрит в сторону.

Я же смотрю на неё. В свете тёмных гардин комната кажется розовой. Витка тоже розовая. Или это она покраснела так сильно?

— Вот ты всегда так. Ты всегда недоговариваешь, — говорю в её адрес, — Таишься! А я, может быть, хочу знать, что ты держишь в себе? Почему ты не делишься? Из-за вот этих твоих недомолвок всё и случилось.

— Что всё? — в недоумении смотрит она на меня.

— Всё, — повторяю расплывчато.

Витка хмыкает:

— То есть, ты хочешь сказать, что ты изменил мне с Миланой из-за «моих недомолвок»?

— Вот именно так! — говорю, — Из-за них.

— Чудесно! Это в твоём духе, Шумилов! — отвечает она, — Перекладывать с больной головы на здоровую.

Теперь мой черёд сомневаться:

— Твою голову вряд ли можно назвать здоровой.

Вита, открыв рот, сидит:

— В смысле?

— Я про мигрень, — тороплюсь я исправиться.

— Угу, — отвечает она.

— Вит? — говорю извинительным тоном.

Она снова ныряет, как щучка, под ткань одеял, и ложится спиной:

— Отвали!

— Ты — жестокая женщина! — делаю вдох.

— А ты идиот! — отвечает Виталя.

И тут я согласен с ней. Даже спорить не буду. Приму эту истину:

— Я — идиот. Я не спорю! Я поступил по-идиотски. И я сожалею об этом. Ну, что теперь делать? Обратно уже не вернёшь! Нужно как-то жить дальше. И мне с этим жить.

— И не только тебе, — шепчет Витка. А это уже кое-что! Хоть какой-то намёк на эмпатию.

— Ну, ты как-то справляешься, — пытаюсь её спровоцировать. Пусть скажет: «Не справлюсь». Пусть спорит со мной, — Вижу, устроилась в жизни. Уже планы строишь в своей голове.