Книга Цена прощения, страница 39 – Татьяна Катаева

Я выпрямляюсь, отступаю на шаг. Всё. Дальше — её роль. Его настоящее.

Он поворачивается к ней, улыбается, и в этой улыбке — то тепло, что раньше принадлежало мне.

Я сглатываю, поправляю пиджак, делаю ещё шаг назад.

— Не буду мешать, — тихо говорю. — Ты молодец, Саша. Правда.

Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно.

— Спасибо, Ева. Ты все работы смотрела?

— Ещё нет. Не успела.

— Посмотри, пожалуйста, — мягко говорит. — Мне интересно мнение профессиональной модели. И если что-то понравится — буду рад сделать тебе подарок.

— Хорошо, — говорю и отворачиваюсь. Мне хочется уйти прочь. Пройти мимо этих картин, мимо людей, мимо музыки, мимо всего, что было нами. И я это делаю. Несмотря на то, что обещала посмотреть работы. Я не смогу быть с ним рядом. Не выйдет играть роль. Но перед дверью всё же останавливаюсь. Оборачиваюсь.

На мгновение мне кажется, что он всё ещё смотрит в мою сторону. Я нахожу его глазами — и да... он всё ещё смотрит на меня.

Нет, я не уйду.

Сначала я просто смотрю. Механически. Как зритель. Как робот, которому дали задание. Я пытаюсь рассмотреть композицию, свет, контраст.

Но чем дольше глаза скользят по этим полотнам, тем сильнее мир вокруг начинает расплываться. Это сложнее, чем я представляла. Быть рядом... Но в то же время чужими.

Я каждую секунду хочу сорваться и уйти, пока моё внимание не привлекает один рисунок.

Простой карандаш, серый, почти невесомый. Девушка на диване, обнажённая, с раскинутыми волосами, плавный изгиб талии, расслабленные руки. Её лица не видно, но...

Я замираю.

Каждая линия — знакома. Каждый изгиб — будто мой. С той самой фотографии из студии. Где Саша меня снимал.

Нет, это невозможно.

Нет, нет, нет.

Но что если да?!

Я делаю шаг ближе, вглядываюсь.

И холод пробегает по позвоночнику, до самых пяток. Меня будто ударили. В висках начинает пульсировать. Воздуха не хватает. Сердце — не бьётся, а хлещет болью, как кнутом.

Я хватаюсь за край стены, потому что ноги предательски подгибаются.

А потом взгляд сам падает на следующую работу.

Она — почти копия меня. Только без лица.

Тело, обнажённое, но не пошлое — живое, настоящее, дышащее. Грудь, тонкая линия ключиц. Соски упругие, возбуждённые. А на правой груди, прямо возле соска — родинка. Как у меня...

Боже…

Меня выворачивает изнутри.

Мир в очередной раз рушится.

Шов, что я так долго сшивала, расползается. Прямо здесь, в этой глянцевой галерее, под светом софитов, под шёпот публики, под запах кофе и краски.

Я прижимаюсь спиной к стене. Холод мрамора спасает от обморока. Сквозь гул в ушах слышу только свой неровный вдох.

Он рисовал меня.

Я не ошибаюсь. Не могу ошибаться. Эти изгибы, эти детали — их нельзя выдумать. Это не вдохновение, не фантазия.

Это память.

Это его память обо мне.

Он не помнил имени.

Не помнил любви.

Но помнил тело.

Моё.

Слёзы предательски катятся по щекам. Не театрально, не красиво — настоящие, солёные, горькие.

Я вытираю их рукой, но они всё равно текут. Смешиваются с помадой, оставляя алые следы на пальцах.

Боже, почему так больно?

Столько раз за эти дни я мечтала, чтобы он вспомнил. Хоть что-то. Хоть секунду из нашего «до».

В груди — рваная рана, как будто кто-то изнутри медленно выворачивает сердце.

Я хочу уйти.

Я должна уйти.