Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 24 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

то, что не умели удержать.

Не потому что были плохими.

Не потому что не любили.

Не потому что врали в тот день.

А потому что одного счастья мало.

Одной любви в начале мало.

Одной уверенности мало.

Одного «навсегда» мало, если потом изо дня в день не выбирать друг друга заново.

Она закрывает глаза.

И впервые позволяет себе подумать честно:

А если мы не сломались…

а просто никогда не умели быть «навсегда»?

Тишина.

Максим рядом.

Но уже не с ней.

И между ними —

не просто тумбочка.

А всё,

что они не сказали вовремя. Всё, что решили переждать. Всё, что называли усталостью, характером, периодом, ерундой. Всё, что не посмели признать, пока оно не стало больше любви.

Ночью квартира кажется меньше.

Днём в ней ещё есть воздух, движение, бытовой шум, звон чашки о столешницу, шорох одежды, гул машин за окном, далёкие голоса с улицы, которые просачиваются даже сквозь закрытые окна и создают иллюзию, будто жизнь идёт не только внутри этих стен, но и где-то рядом, почти спасительно близко. Днём можно ещё обмануться. Сделать вид, что всё не так плохо. Что это просто усталость. Просто взрослая жизнь. Просто период, который нужно переждать.

Ночью всё иначе.

Ночью стены подступают ближе.

Потолок кажется ниже.

Тишина собирается в углах, как пыль, которую невозможно убрать до конца, сколько ни мой пол, сколько ни вытирай поверхности, сколько ни делай вид, что всё ещё можно привести в порядок.

Эля лежит на своей кровати и смотрит в темноту так долго, что темнота начинает смотреть в ответ.

Между ней и Максимом — тумбочка.

Та самая.

Невысокая. Обычная. Не красивая и не уродливая. Просто предмет мебели, который когда-то появился будто бы из ничего, почти случайно, почти без решения, почти без смысла. Но именно в этом и было самое страшное. Вещи, которые убивают любовь, редко приходят торжественно, с предупреждением и фанфарами. Они не врываются в дом с грохотом. Они вползают тихо. Под видом удобства. Под видом заботы о личном пространстве. Под видом взрослой, разумной, правильной жизни.

На тумбочке стоит стакан воды, который никто не пьёт.

Лежит книга, которую она открывала месяц назад и так и не дочитала.

Лежат его часы.

Чужие. Почти чужие.

Предметы способны предавать не хуже людей. Когда-то часы, телефон, ключи были частью его присутствия — живого, тёплого, домашнего. Теперь они остаются в комнате даже тогда, когда самого Максима здесь будто бы нет.

Он лежит на другой кровати, отвернувшись к стене.

Дышит ровно.

Слишком ровно.

Либо спит, либо снова делает вид, что спит. Иногда Эле кажется, что за последние месяцы они оба стали мастерами в этом странном, унизительном искусстве — не разговаривать, когда надо говорить, не спрашивать, когда внутри уже всё кричит, не касаться, когда тело ещё помнит, как это было раньше, и от памяти становится только больнее.

Она смотрит на тумбочку и вдруг думает не о ней, а о квартире.

Об их квартире.

Об их тридцати трёх квадратных метрах.

И память, как всегда, не спрашивает разрешения.

Она открывается резко, как дверь, которую плохо закрыли, и в комнату прошлого врывается сразу всё: свет, голоса, запах новой штукатурки, банковские бумаги, его уверенное «мы справимся», её страх, который тогда казался почти стыдным, потому что рядом с его уверенностью любой страх выглядел слабостью.