Книга Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса, страница 97 – Екатерина Мордвинцева

— Я хочу кое-что показать тебе.

— Что?

— Помнишь подвал? Тот, с опечатанной дверью?

Я похолодела. Конечно, помнила. Всю историю.

— Клим сидит, все дела закрыты, — сказал Влад. — Пришло время показать, что там было.

— А что там? — спросила я.

— Деньги, — ответил он. — И кое-что ещё.

Он взял меня за руку, и мы спустились на первый этаж. Та самая панель, электронный замок. Влад ввёл код (я отвернулась — не хотела знать, хотя, наверное, могла бы). Дверь открылась.

За ней была узкая лестница вниз, с каменными ступенями. Мы спустились. Подвал оказался большим — пол, стены, высокий потолок. В центре стояли стеллажи с деньгами — пачками, в целлофане, перетянутые резинками. Евро, доллары, рубли.

— Когда-то здесь было много, — сказал Влад. — Я перевёл почти всё в легальные счета. Осталось только на чёрный день.

— Зачем ты показываешь мне? — спросила я.

— Чтобы ты знала. У нас нет секретов.

Я подошла к дальнему стеллажу и увидела там не деньги — коробку. Старую, деревянную, с резной крышкой.

— Что это? — спросила я.

— Открой.

Я открыла. Внутри лежали фотографии — старые, пожелтевшие. Мальчик с мужчиной. Тот самый — Влад и его отец. На одной они улыбаются, на другой — держат удочки, на третьей — сидят за роялем (отец учил сына играть? Влад никогда не говорил, что умеет). И письма — тонкая пачка, перевязанная лентой.

— Отцовские письма, которые он писал мне из тюрьмы, — сказал Влад. — Сидел по ложному обвинению, потом вышел. Вскоре его убили.

— Ты поэтому стал тем, кем стал? — спросила я.

— Да, — ответил он. — Я хотел отомстить. И отомстил. Но теперь я хочу другого. Хочу быть не тем, кто разрушает, а тем, кто строит.

— У тебя получится, — сказала я.

— С тобой — да.

Мы поднялись из подвала, и Влад закрыл дверь — навсегда, как сказал. Деньги и фотографии он перенёс в сейф в кабинете, а подвал велел переделать в винный погреб. «У нас будут хорошие вина для гостей», — сказал он.

Я не стала спрашивать, что случится, если гости увидят, где раньше лежали пачки наличных. Наверное, ничего. Теперь это был просто наш дом.

С каждым днём я чувствовала, как Влад меняется. Лёд таял, и под ним оказывался не холод, а живая, уязвимая плоть. Он стал чаще улыбаться, реже проверять телефоны, больше разговаривать. Иногда по вечерам он садился рядом со мной за рояль — не играть, а просто водил пальцем по клавишам, издавая тихие звуки.

— Научишь меня? — спросил он однажды.

— Играть?

— Да.

— У тебя слух есть?

— Не знаю. Никогда не пробовал.

— Тогда начнём с гамм.

Оказалось, слуха у него не было совсем — он путал ноты, не попадал в ритм, путался в пальцах. Но он старался. Сидел и повторял до мажор снова и снова, пока я не просила пощады.

— Хватит на сегодня, — говорила я, смеясь. — Ты меня утомляешь.

— Я звёзд, — отвечал он.

— Нет. Ты — терпелив.

— Это одно и то же.

Через месяц он сыграл «Собачий вальс». Одним пальцем, но сыграл. Я захлопала, он поклонился, как артист.

— Теперь я музыкант, — сказал он.

— Теперь ты — муж музыканта, — поправила я.

— Не вижу разницы.

Мы жили. Просто — жили. Ссорились иногда из-за ерунды (он любил соль, я — нет, он не выносил, когда я оставляю кружку на рояле, я — когда он курит в кабинете). Мирились. Засыпали вместе. Просыпались.

В августе я узнала, что беременна.