Книга Двойной подход для Пышки, страница 58 – Tommy Glub

Его взгляд скользит по мне — медленно, внимательно. От лица, где я чувствую, как вспыхивает румянец, к рукам, сжимающим пакет побелевшими костяшками, задерживается на мгновение на фигуре в приталенном плаще, возвращается к глазам. В трубке кто-то продолжает говорить, но Амир, кажется, не слышит ни единого слова.

— Извини, — выдавливаю я, потому что тишина становится невыносимой, а голосовые связки, кажется, забыли, как работать. Руки предательски дрожат, и я прижимаю пакет к груди, словно щит.

Он медленно качает головой — мол, все в порядке, ничего страшного. Но взгляд не отпускает, держит, как тогда, в первую нашу встречу. Подносит телефон ближе к губам, и я вижу, как дрогнул кадык, когда он сглатывает:

— Марат, — голос низкий, с хрипотцой, которую я помню слишком хорошо, — ты не поверишь, кого я только что встретил в нашем ЖК...

Последние слова повисают между нами. Наше ЖК. Они живут здесь. В моем новом безопасном мире.

Пакет становится невыносимо тяжелым. Сердце колотится так громко, что заглушает все звуки вокруг. Я слышу только его дыхание, свое дыхание, и тишину, которая звенит между нами всем несказанным.

Дыши, Аня. Просто дыши. Это всего лишь случайная встреча. Просто дыши...

Я стою посреди двора с пакетом продуктов, а мир вокруг будто кто-то нажал на паузу. Вечерний воздух густой, тяжелый, пахнет приближающейся грозой и отцветающей сиренью из палисадника. Пальцы вцепились в бумажные ручки так отчаянно, что острые края впиваются в ладони, оставляя красные полосы. Это единственное, что удерживает меня в реальности, не дает рассыпаться на тысячи осколков прямо здесь, на асфальте, еще теплом после дневной жары.

Амир тоже замер. Просто стоит в трех метрах — расстояние, которое можно преодолеть за два шага, но которое сейчас кажется непреодолимой пропастью. Я вижу, как его взгляд медленно, почти осторожно путешествует по мне — от растрепанных ветром волос (я же собиралась просто добежать до магазина и обратно), по лицу без макияжа, по домашней толстовке с выцветшим принтом, до стоптанных кроссовок, в которых так удобно выскакивать за покупками. Он изучает меня с такой пристальностью, будто пытается совместить два образа — ту девушку, что он знал, и эту, стоящую перед ним сейчас. Ищет знакомые черты или, наоборот, фиксирует изменения, составляет список различий.

Руки предательски дрожат, не знают, куда себя деть. Хочется поправить волосы — пригладить непослушные пряди, которые ветер растрепал, — но я боюсь пошевелиться, боюсь нарушить эту хрупкую тишину. Дыхание сбивается, путается — вдох застревает где-то на полпути между горлом и легкими, и я украдкой хватаю воздух приоткрытым ртом, маленькими глотками, надеясь, что он не заметит моей паники. В голове нарастает белый шум — не тот, что кричит и требует немедленно бежать, а тот, что просто отключает все звуки внешнего мира, оставляя только глухой гул в ушах и стук собственного сердца.

И вдруг накатывает острое, болезненное ощущение — я снова та девочка, которая по утрам подолгу разглядывала себя в зеркале и находила тысячу недостатков. Которая всегда боялась быть слишком — слишком громкой, слишком эмоциональной, слишком заметной, слишком... собой. Все месяцы работы над собой, терапии, новой уверенности — все словно смывает одной волной, оставляя меня обнаженной и уязвимой.