Книга Чужой бумеранг, страница 48 – Татьяна Холодцова

— Должен вот-вот быть, – она улыбается, но не оборачивается, будто боится, что лицо ее выдаст.

Стук двери. Папа входит, стряхивая с плеч зимнюю сырость, которая сейчас, в свете домашних ламп, сверкает каплями, как сотни крошечных бриллиантов… В руках – желтые хризантемы… такие любила Лида и большая бутылка кваса, который любил Дима. Если закрыть глаза, то кажется, что можно услышать смех Лиды и детей, бас Димы: «Пап, ну ты чего так долго-то?» Пронзительное эхо прошлого счастья.

— Вот и я! – его голос звучит слишком громко для этой кухни.

— Спасибо, – мама берет цветы. Она пытается улыбнуться, но ее улыбка держится ровно три секунды – ровно столько, сколько нужно, чтобы не расплакаться.

Они все теперь пытаются… пытаются улыбаться… есть… жить… С того дня, когда погибли Лида, Дима и их семьи… им всем приходится принимать эту жизнь… без них… Просто другого выхода нет.

Садятся ужинать. Сегодня суббота, и за столом должно быть шумно и многолюдно… но их только трое… навсегда. Папа рассказывает что-то о работе, мама поддакивает, иногда вставляет свои замечания. Кирилл ковыряется в тарелке, аккуратно отодвигая кружочки моркови к краю. Дима всегда доедал за него морковку.

— Морковку доедай, – папа говорит мягко, но в его глазах – та же пустота, что и у всех.

— Не хочу, – Кир улыбается, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ну и ладно, – папа протягивает руку, забирает морковь. – Больше мне достанется.

«Нет, не так… не так… Дима бы сказал: «Кирюха, живо гони морковку!»… в горле ком… все теперь не так.

Мама смеется. И смех вдруг получается легким, почти естественным… Почти как раньше. И всех это пугает…

За окном – ранний декабрь. Слякоть. Холод. Но здесь, на кухне, пахнет пирогом, и суп еще теплый, и они смеются. Как будто так и должно быть.

— Кирилл Александрович? – голос Елены вырвал его из воспоминаний.

Он отодвинул тарелку. В горле ком.

— Не могу больше. – говорит он. – Не лезет.

И в его глазах не злость – просто невероятная боль… за морковь, которую тогда так и не доел… за тарелки, которых стало меньше… за улыбки, которые всё никак не становились настоящими… за то, что сейчас, как и тогда, он ничего не может исправить.

Он резко встал, задев тарелку. Лена обернулась.

— Кирилл Александрович?

Голос какой-то… домашний. Теплый. Как этот проклятый суп.

— Я выйду. На воздух.

— Вы же еле ходите…

— Я ВЫЙДУ.

Он встал и, не одеваясь, пошатываясь, пошел к двери.

Елена Михайловна вышла следом, кутаясь в шарф.

— Вы замерзнете.

— Отстаньте вы… – его голос не злой, не грубый, просто смертельно уставший…

— Не отстану.

Он повернулся к ней – и вдруг увидел… не врача, не назойливую «тетку», а женщину. Странную. С выбившимися из пучка волосами. С глазами, в которых не было ни жалости, ни раздражения – только упрямство.

— Зачем? – спросил он.

— Потому что.

— Это не ответ.

— Достаточный.

Она протянула ему кружку. Чай с молоком.

Они вернулись в дом.

— Ложитесь, сейчас я всё уберу, закрою печь и уйду. Перед уходом я сделаю вам еще один укол, чтобы вы спокойно спали. Завтра утром, перед работой, я зайду, надо печь протопить на день.

— Я повторяю, мне ничего не нужно, – голос Кира уже был не злым, скорее был равнодушным, безразличным к себе и ко всему вокруг.

— Когда вы сможете сами топить печь, я не буду к вам ходить, не переживайте, я не покушаюсь на вашу свободу… а пока – терпите.