Книга Чужой бумеранг, страница 45 – Татьяна Холодцова

Рыжий молчал.

— Вас бесит, что я здесь? Что я такой? – он зло усмехнулся. – Так меня тоже бесит, что я – здесь. А вы – такие.

Девочка с пережженными волосами подняла на него глаза.

— Кирилл Александрович… кто вас так?

Он замолчал. Потом усмехнулся – и тут же сморщился от боли.

— Упал. Четыре раза, – при этих словах он стрельнул взглядом по каждому из шайки Креста. – В вашей поганой деревеньке фонари не горят.

Он помолчал немного, отдышавшись.

— А теперь слушайте внимательно, – его голос стал тише, но от этого страшнее. – Вы. Никому. Не нужны.

Последние слова он пробивал, как гвозди.

— Если вы сами себя не сделаете – сдохнете по канавам. Сторчитесь. Или сядете. Он на мгновение замолчал, обвел всех злым взглядом.

— Ваш персистентный когнитивный диссонанс и тотальный прокрастинационный ступор в контексте академического дискурса свидетельствуют о глубокой экзистенциальной фрустрации и кризисе идентичности.

В классе повисла абсолютная, мертвая тишина. Кир снова обвел их взглядом и, увидев стеклянные, ничего не выражающие глаза учеников (даже Крест в этот момент замер), расхохотался, закашлялся и снова сморщился от боли…

— Что, платы погорели? Ни хрена не поняли? Да потому что вы головой пользуетесь только чтобы в нее есть! Я переведу – это ваш диагноз. Вы не хотите даже попытаться понять что-то сложнее тик-тока. Вы все тут как сопливые дети! Ноете, что жизнь говно, что деревня дыра, что всё хреново! А сами что? Сидите на жопе ровно и не хотите и пальцем пошевелить! Вам проще тупить в телефоны, бухать и делать вид, что вы крутые перцы! Вы сами себя в говно топчете! Боитесь хоть что-то поменять! Боитесь выделиться! Боитесь, что над вами посмеются, если начнете учиться или работать! И с каждым днем вы тупеете всё сильнее! Ваши мозги уже превратились в кашу! Вы живете в своем убогом мирке, где главное – не высовываться и быть как все! Как стадо баранов, которое блеет и покорно идет на убой!

Все молчали, опустив глаза.

— Ты закончил? – раздался голос Креста.

Кир повернулся и, хромая, подошел к нему.

— Ты что-то сказал?

Крест медленно поднялся. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Я спрашиваю: ты закончил… читать морали?

Они с ненавистью смотрели друг на друга.

— Ты думаешь, ты крутой? – Кир наклонился и сказал ему на ухо так, чтобы слышал только он. – Ты – никто. Ты даже ударить не смог так, чтобы я не пришел.

Крест замер. Кир сделал шаг назад.

— Я здесь. Стою. И буду стоять, пока Я не решу иначе. – Он развернулся к классу. – А теперь, дети – открываем учебники. Страница пятьдесят восемь.

Никто не шелохнулся.

— Я сказал – открыли!!! Сегодня будет урок!!! – рывком. Как удар.

И класс послушно зашуршал страницами.

Крест сел. Но в его глазах горела ненависть. Сан Степаныч на цыпочках отошел от двери. Он медленно брел по коридору, качая головой и бурча себе под нос:

— Ох, едрён-батон… ну дела…

Когда прозвенел звонок, никто в классе не шелохнулся. Все ждали, пока Кирилл первым выйдет из класса. Он еле ковылял, но спина у него была прямая. Рыжий Петров незаметно стер ладонью пот со лба. Крест так и не разжал кулаки. За спиной Кира пронесся тихий шепот:

— Охереть… это был самый жесткий урок в моей жизни…

Кир поймал свое отражение в пыльном осколке зеркала, висевшем над умывальником. Фиолетово-багровое месиво, заплывший глаз, ссадины. И сквозь это всё… всё равно проступали те самые черты, которые он люто ненавидел. Высокие скулы, линия подбородка, разрез глаз. Его проклятие. «Красуешься, павлин?» – ехидничали одноклассники в школе. «Боже, какой ты красивый!» – задыхалась очередная дура, пытаясь вцепиться в него губами где-нибудь в коридоре университета.