Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 81 – Олдос Хаксли

— Все мои изречения гениальны, – скромно сказал Вилли. Он играл самого себя; он был Вилли Уивером в его коронной роли Вилли Уивера. Он артистически пользовался своей любовью к красноречию, страстью к закругленной и звучной фразе. Ему следовало бы родиться, по крайней мере, тремя столетиями раньше. В дни юности Шекспира он стал бы знаменитым литератором. В наше время его эвфуизмы вызывали только смех. Но он наслаждался аплодисментами даже тогда, когда они были издевательскими. К тому же смех никогда не был злобным: все любили Вилли Уивера за его добродушие и услужливость. Он играл свою роль перед насмешливо одобряющими зрителями; и, чувствуя одобрение сквозь насмешку, он играл, не щадя сил. «Все мои изречения гениальны». Реплика явно из его роли. А может быть, это правда? Вилли паясничал, но в глубине души он был серьезен. – И помяните мои слова, – добавил он, – в один прекрасный день жабы вырвутся на поверхность.

— Но почему жабы? – спросил Слайп. – По-моему, Беатриса меньше всего похожа на жабу.

— А почему они должны вырваться на поверхность? – вставил Спэндрелл.

— Жабы не щиплются.

Но тонкий голос Слайпа был заглушен голосом Мэри Рэмпион.

— Потому, что рано или поздно все всплывает на поверхность! – воскликнула она. – Всплывает, и все тут.

— Отсюда – мораль, – заключил Касберт. – Не прячьте ничего в себе. Я никогда этого не делаю.

— Но может быть, всего веселее тогда, когда это вырывается на поверхность, – сказала Люси.

— Извращенный и парадоксальный поборник запретов!

— Конечно, – говорил Рэмпион, – в человеке происходят такие же революции, как в обществе. Там бедные восстают против богатых; здесь – угнетаемое тело и инстинкты – против интеллекта. Мы возвели интеллект в ранг высшего класса; низший класс восстает.

— Слушайте, слушайте! – воскликнул Касберт и стукнул кулаком по столу.

Рэмпион нахмурился. Одобрение Касберта он воспринимал как личное оскорбление.

— Я контрреволюционер, – сказал Спэндрелл. – Свой низший класс надо держать в узде.

— Если речь не идет о вас самих, – сказал ухмыляясь Касберт.

— Неужели мне нельзя немного потеоретизировать?

— Люди угнетали свое тело в течение многих столетий, – сказал Рэмпион, – а каковы результаты? Возьмите хоть его. – Он посмотрел на Спэндрелла; последний беззвучно рассмеялся, откинув голову. – А каковы результаты? – повторил он. – Революции внутри человека и как следствие – социальные революции в обществе.

— Ну, ну! – сказал Вилли Уивер. – Вы говорите так, словно уже слышится грохот термидорианских повозок. Англия все такая же, как была.

— А что вы знаете об Англии и англичанах? – возразил Рэмпион. – Вы никогда не бывали вне Лондона и вне вашего круга. Поезжайте на север.

— Боже меня избави! – благочестиво воскликнул Вилли.

— Поезжайте в страну угля и железа. Поговорите со сталеварами. Там это не будет революция ради какой-нибудь определенной цели. Это будет революция как самоцель. Разгром ради разгрома.

— Звучит приятно, – сказала Люси.

— Это чудовищно. Это просто бесчеловечно. Все человеческое выжато из них цивилизацией, выжато тяжестью угля и железа. Это будет революция стихийных духов, чудовищ, первобытных чудовищ. А вы закрываете глаза и делаете вид, будто все в порядке.

— Подумайте, какая диспропорция, – говорил лорд Эдвард, покуривая трубку. – Это положительно… – Ему не хватало слов. – Возьмите, например, уголь. Сейчас человечество потребляет угля в сто десять раз больше, чем в тысяча восьмисотом году. Но народонаселение увеличилось за это время всего в два с половиной раза. У остальных животных… совсем иначе: потребление пропорционально количеству.