Онлайн книга «Контрапункт; Гений и богиня»
|
— Бонзо? – спросила Элинор. — Да, Бонзо. – Она произнесла это имя с некоторым отвращением. – Если ему нужны картинки из жизни животных, так ведь есть чудесные репродукции персидских миниатюр из Британского музея. Так легко испортить вкус ребенку… Элинор! Что с тобой, дорогая! Элинор внезапно и неудержимо начала смеяться. Смеяться и плакать, неудержимо. С одним горем она способна справиться. Но горе в сочетании с Бонзо – это было невыносимо. Что-то оборвалось внутри ее, и ее рыдания смешались с неистовым, болезненным, истерическим смехом. Миссис Бидлэйк беспомощно поглаживала ее по плечу. — Дорогая! – повторяла она. – Элинор! Пробужденный от беспокойной и полной кошмаров дремоты, Джон Бидлэйк свирепо закричал из библиотеки. — Перестаньте кудахтать, – приказал сердито-жалобный голос, – ради Создателя! Но Элинор не могла перестать. — Гогочут, как гусыни, – ворчал про себя Джон Бидлэйк. – Над какой-нибудь идиотской шуткой. А тут человек болен… * * * — А теперь, ради бога, – грубо сказал Спэндрелл, – возьмите себя в руки. Иллидж прижал платок к губам: он боялся, что его стошнит. — Пожалуй, я прилягу на минутку, – прошептал он. Когда он попробовал идти, он почувствовал, что ноги у него не движутся. Он тащился к дивану, как паралитик. — Вам необходим глоток спиртного, – сказал Спэндрелл. Он подошел к буфету. Там стояла бутылка бренди. Из кухни он принес стаканы. Он налил с четверть стакана бренди. – Вот. Пейте. – Иллидж взял стакан и сделал глоток. – Можно подумать, что мы плывем через Ла-Манш, – с угрюмой усмешкой сказал Спэндрелл, наливая себе бренди. – «Этюд в зеленых и рыжих тонах» – так озаглавил бы Уистлер ваш портрет. Яблочно-зеленый. Мшисто-зеленый. Иллидж посмотрел на него, но сейчас же отвернулся, не в силах выдержать жесткий взгляд этих презрительных серых глаз. Никогда раньше не знал он такой ненависти, какую теперь испытывал к Спэндреллу. — Не говоря уже о лягушачье-зеленом, тинисто-зеленом, мокротно-зеленом, – продолжал тот. — Ах, заткнитесь! – воскликнул Иллидж голосом, в котором снова появилась звучность и который почти не дрожал. Насмешка Спэндрелла успокоила его нервы. Ненависть, подобно бренди, действует подбадривающе. Он еще глотнул жгучей жидкости. Наступило молчание. — Когда вы оправитесь, – сказал Спэндрелл, ставя на стол пустой стакан, – приходите мне помочь. – Он встал и удалился за перегородку. Тело Эверарда Уэбли лежало на том же месте, где упало, на боку, с распростертыми руками. Пропитанный хлороформом носовой платок покрывал лицо. Спэндрелл наклонился и сбросил платок. Тело лежало разбитым виском к полу; сверху раны не было видно. Засунув руки в карманы, Спэндрелл стоял и смотрел на труп. «Пять минут назад, – говорил он себе, облекая свои мысли в слова, чтобы с большей полнотой уяснить их значение, – пять минут назад он был живым, у него была душа. Живым, – повторил он, и, нетвердо балансируя на одной ноге, другой ногой он прикоснулся к мертвой щеке, отогнул носком ухо и снова отпустил его. – Душа». И на одну секунду он перенес центр своей тяжести на ногу, стоявшую на том, что некогда было лицом Эверарда Уэбли. Он снял ногу; отпечаток остался пыльно-серый на белой коже. «Попирать лицо мертвеца», – сказал он себе. Зачем он это сделал? «Попирать». Он снова поднял ногу и надавил каблуком на глазное яблоко, тихонько, осторожно, точно производя опыт поругания. «Как виноград, – подумал он. – Выдавить вино из виноградин». В его власти было раздавить этот глаз, превратить его в бесформенную мякоть. Но довольно. Говоря символически, он уже выжал весь ужас из своего убийства: он вытек из-под его попирающей ноги. Ужас? Но все это дело было не столько ужасным, сколько бессмысленным и отвратительным. Подсунув носок башмака под подбородок, он повернул голову; теперь лицо с полузакрытыми глазами и открытым ртом смотрело в потолок. Над левым глазом и сбоку от него был огромный красный кровоподтек. На левой щеке виднелась струйка крови, уже высохшей, а на полу, там, где раньше был его лоб, – маленькая лужица, даже не лужица, просто пятно. |