Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 128 – Ксения Соболева

Мешочек Марты был в кармане. Я сжала его так сильно, что соль, кажется, впилась сквозь ткань.

— Ты не мой отец, - сказала я.

— Я спрятал тебя, чтобы ты жила.

— Он тоже так сказал бы.

— Я носил твой рисунок.

— Он тоже.

— Лиса…

— Не называй меня так.

Открыла глаза и бросила соль.

Образ отца рассыпался, но не исчез полностью. На секунду за ним проступил Мертин. Он был ближе, чем раньше. Слишком близко. Серебряные глаза смотрели прямо в меня.

— Упрямая девочка, - сказал он.

— Не девочка.

И ударила его.

Не ножом. Не магией. Не солью. Просто кулаком, как умела. То есть плохо, больно для собственной руки и, скорее всего, технически неправильно. Но попала в подбородок. Мертин отшатнулся на шаг, больше от неожиданности, чем от силы. В коридоре повисла такая тишина, будто даже архив не поверил.

Лука первым сказал:

— Охренеть.

Павел Игоревич прошептал:

— Это нельзя в акт.

Орлов выстрелил в тот же момент. На этот раз не в пол. Заряд попал Мертину в плечо. Он дёрнулся, и контроль над нитями ослаб.

— Роман! - крикнула я.

Громов рванул серебряные нити.

Но теперь не один.

Я почувствовала через связь его зверя, его боль, его брата, архив, чужой закон, Павла Игоревича, который почти плакал над планшетом, Луку, удерживающего узел, Орлова, закрывающего нас от новых нитей. И где-то в центре - нечто маленькое, настоящее, почти человеческое: Кирилл, мальчик? мужчина? брат? тот, кто уже не мог вернуться, но мог перестать быть чужим инструментом.

Серебро лопнуло.

Тень Кирилла выгнулась, закричала, но крик стал не болью, а выдохом. Тёмный дым осыпался. Мутные огни глаз погасли. На секунду перед Громовым возник молодой мужчина с похожими глазами и дерзкой улыбкой. Не зверь. Не запись. Просто образ, последний остаток того, каким он, может быть, был.

— Гром, - сказал он.

Громов застыл.

— Прости, - выдохнул он.

Кирилл покачал головой.

И исчез.

Не взорвался. Не рассыпался страшно. Просто ушёл, как уходит дыхание с холодного стекла, когда его больше не держат.

Архив взвыл.

Не Мертин. Сам архив. Полки закачались, стеклянные капсулы начали трескаться, контурные нити рвались одна за другой. Павел Игоревич закричал, что пересмотр статуса запустил цепную реакцию. Орлов кричал, что нужно уходить. Лука кричал, что дверь заблокирована. Я, кажется, тоже кричала, но уже не помню что.

Громов стоял на коленях там, где только что исчез его брат.

Я бросилась к нему.

— Роман!

Он не двигался.

— Роман, вставайте!

Ничего.

Я схватила его за лицо обеими руками, так же, как он ночью держал меня, когда я проснулась от сна.

— Смотрите на меня.

Глаза у него были тёмные. Слишком. Зверь ушёл глубоко или, наоборот, был слишком близко. Я не понимала.

— Роман, вы обещали не умирать как стремление. Помните?

Тишина.

— Вы не можете сейчас провалиться в героическое страдание. У нас дверь закрыта, архив орёт, Павел Игоревич почти совершил юридическое чудо, а я ударила главного злодея кулаком. Это слишком важный день для вашего молчания.

Он моргнул.

Один раз.

Потом второй.

— Ты ударила Мертина, - сказал он хрипло.

— Да.

— Кулаком.

— Чем было.

Он медленно выдохнул. И вдруг коротко, глухо рассмеялся. Почти без звука. Больно, сломано, но живо.

— Шумная.

— Живая.

— Да.

Он поднялся. Я помогла, хотя помогать такому человеку было примерно как поддерживать падающую стену: скорее символически. Но он позволил. На секунду опёрся на моё плечо, и в этой тяжести было столько доверия, что я не стала ничего говорить.