Книга Предатель! Я (не) отдам тебе сына!, страница 20 – Мила Романова

В его кабинете.

Я до сих пор чувствовала фантомные прикосновения его губ. Яростный, голодный, отчаявшийся поцелуй. Я ощущала твердость столешницы, в которую он меня впечатал, и шок, смешанный с… предательским, запретным жаром. Я помнила, как в его глазах полыхал настоящий огонь, а не привычный уже арктический лед.

А потом — его абсолютную, оглушающую растерянность, когда я, задыхаясь, выкрикнула обвинение в связи с Ириной.

Кто он? Чудовище, укравшее мою жизнь, растоптавшее меня, или тот мужчина, которого я, вопреки всякой логике, вопреки инстинкту самосохранения, помнила и… нет. Я не смела даже додумать эту мысль.

— Мама, а кто этот дядя, у которого мы живем? — внезапно спросил Миша, катая по полу красный грузовик.

Я замерла, машинка выпала из моих рук.

— Это… это дядя Дима, малыш.

— Он сердитый, — вдумчиво констатировал Миша. А потом, не отрываясь от игры, добавил: — Но я думаю, он хороший. У него доброе сердце.

Я удивленно посмотрела на сына.

— Почему ты так думаешь?

— Он сказал, что очень тебя любит, — просто ответил Миша, загоняя грузовик в воображаемый гараж. — И он починил моего робота. Мама, а что такое «любит»?

Воздух застрял у меня в горле. Он. Сказал. Мише. Что любит меня?

— Не обращай внимания, Мишенька, — раздался за спиной приторно-сладкий, ядовитый голос.

Ирина. Она стояла в дверях, картинно сложив руки на груди, источая запах дорогих духов и лжи.

— Иногда взрослые дяди говорят неправду, чтобы получить то, что они хотят. Особенно такие дяди, когда они чего-то хотят от таких, как твоя мама.

— Вон, — прошипела я, медленно поднимаясь на ноги. Мои кулаки сжались сами собой.

— Что, Анечка? Правда глаза колет? Пять лет ничего не изменили.

— Я сказала, пошла вон! — рявкнула я, делая шаг к ней. — И не смей. Никогда. Разговаривать с моим сыном.

Я схватила Мишу за руку и увела его вглубь комнаты, подальше от этой змеи. Она хмыкнула, окинув меня презрительным взглядом, и удалилась, цокая каблуками.

Любит? Какую новую, еще более жестокую и изощренную игру он затеял?

Вечером, когда Миша уснул под присмотром присланной Дмитрием няни (пожилой, добродушной женщины, которая единственная в этом доме вызывала крупицу доверия), я в панике металась по комнате. «Уют». Ужин. Что мне надеть? Мои застиранные джинсы и вытянутый свитер?

Я вышла из комнаты, собираясь сказать ему, что никуда не пойду, и почти столкнулась с ним. Дмитрий.

Он переоделся — был в темных брюках и идеально сидящей черной рубашке с расстегнутым воротом. Мы оба замерли на полушаге. Воздух между нами мгновенно загустел, наэлектризовался воспоминаниями о прошлой ночи.

— Я… — начала я, чувствуя, как краска снова заливает лицо.

— Ты… — начал он одновременно.

Нервный, неловкий смешок вырвался у нас обоих.

— Миша уснул? — спросил он, его голос был ниже обычного, с хрипотцой, которая заставила что-то внутри меня трепетать.

— Да, няня с ним.

Он протянул мне большой, глянцевый пакет известного бренда. Я смотрела на пакет, потом на него.

— Я… Ты здесь по моей вине почти без вещей. Позволь мне… сделать это. Сегодня.

Я заглянула внутрь. Ткань цвета ночного неба.

— Дмитрий, я не могу…

— Можешь. Пожалуйста.

Он шагнул ближе, чтобы передать пакет. И когда я взялась за ручки, он не отпустил. Его пальцы легли поверх моих. Горячие, твердые. Я вскинула на него глаза. Он не улыбался. Он смотрел на меня так же, как в кабинете, — голодно.