Книга Развод. Коса на камень, страница 25 – Елена Валерьева

Я зашел в свою спальню, закрыл дверь и прислонился лбом к холодной стене.

В штанах пульсировало так, что я мог бы забивать гвозди.

— Успокойся, — сказал я себе. — Успокойся, мать твою.

Не помогло.

Я прошел в ванную, встал под ледяной душ. Стоял, сжимая кулаки, пока вода не перестала казаться холодной. Пока кожа не пошла мурашками. Пока член не унялся.

Не унялся.

Потому что дело было не в члене.

Я выключил воду, насухо вытерся, натянул спортивные штаны. Вышел в спальню, сел на край кровати.

И перед глазами — она.

На приеме.

Я смотрел на нее весь вечер. Не мог оторваться. Она была как гребаный Йеллоустоун — рванувший на полную. Я думал, что знаю, что такое вулкан. Я объездил полмира, видел извержения. Но такого, чтобы баба в зеленом платье с голой спиной взорвала мое нутро к чертовой матери — никогда.

Она вышла из комнаты, и у меня отвалилась челюсть. Я, Громов, которого бабы раздевают глазами на каждом приеме, стоял и хлопал ртом, как выброшенная на берег рыба.

Платье. Изумрудное. Шелк. Текло по ней как вода, облепало каждый изгиб. Спина голая — вся, до самой задницы. И разрез. Господи, этот разрез. Когда она шла, я видел ее бедро. Гладкое, круглое, без единой складочки. И нога — длинная, от уха. Я представил, как провожу по этой ноге ладонью, от щиколотки вверх, сжимаю, притягиваю к себе…

— У тебя слюна течет, Ярослав Викторович, — сказала она тогда, и в глазах — смех.

— У тебя трусов нет, Дарья Андреевна, — ответил я.

— Я знаю, — она улыбнулась. Бесстыже. Дерзко. Как будто дразнила.

И я понял — она дразнит. Нарочно. Потому что хочет, чтобы я сорвался. Хочет посмотреть, что будет. Играет с огнем, маленькая дура. Не знает, что я сам — этот огонь.

Я прошел в гостиную. Свет не включал. Подошел к окну, уставился на ночной город.

В голове — она.

Как стояла в дверях, когда я уходил. С бокалом в руке, с голыми ногами, с заплаканными глазами. Я сделал ей больно. Рассказал правду. Не всю — часть. Достаточную, чтобы она поняла: я не рыцарь на белом коне. Я мститель. И она — просто оружие.

Она смотрела на меня, и в ее глазах была не ненависть. Не страх. Понимание. Она поняла, почему я такой. Она увидела во мне того мальчишку, который потерял всё. И это было хуже, чем если бы она плюнула мне в лицо.

— Ты спишь? — голос. Из коридора.

Я резко обернулся.

Она стояла в дверях гостиной. В том же шелковом халате, цвета топленого молока. Босиком. Волосы распущены, падают на плечи. Глаза красные — плакала.

— Не сплю, — сказал я хрипло. — Заходи.

Она вошла. Медленно. Остановилась в метре от меня, скрестила руки на груди.

— Я подумала, — начала она тихо. — О том, что ты рассказал.

— И что? — я не двигался. Боялся, что если сделаю шаг — снесу все барьеры.

— Я хочу знать всё. Не часть. Всё. Как ты жил. Как выжил. Как стал тем, кем стал.

— Зачем тебе?

— Затем, — она подняла на меня глаза. В них не было жалости. Было что-то другое. Требование. — Я не могу быть просто оружием, Ярослав. Я не железка. Я живой человек. И если я иду в бой с тобой — я должна знать, за что мы воюем. До конца.

— Мы не воюем. Это моя война.

— А я — твой солдат, — она шагнула ближе. Запах. Корица. И под ним — что-то сладкое, пряное. Ее. — Солдаты имеют право знать, за кого они убивают.

Я сжал челюсть.