Книга Развод. Коса на камень, страница 26 – Елена Валерьева

— Ты не будешь убивать. Ты будешь просто… быть.

— Быть рядом? — она усмехнулась. — Стоять и улыбаться, пока ты рушишь жизни?

— Их жизни. Тех, кто разрушил мою.

Она замолчала. Смотрела. Потом протянула руку и коснулась моей щеки. Ладонь — горячая, мягкая. Я замер. Не дышал.

— Ты не злой, — сказала она тихо. — Ты раненый. И прячешь боль за сталью. Но сталь ржавеет, Ярослав.

— Не ржавеет, — я перехватил ее руку. Сжал пальцы. Аккуратно. Боялся сломать. — Моя — из вольфрама.

— Вольфрам плавится, — она не отнимала руку. Смотрела прямо в глаза. — При высокой температуре.

— Ты — мой Йеллоустоун? — спросил я.

— Может быть, — она улыбнулась. Грустно. — А ты — моя катастрофа.

Я не выдержал.

Притянул ее к себе. Одной рукой за талию, другой — за затылок. Впился в ее губы. Не нежно. Не спрашивая разрешения. Как в последний раз.

Она ответила.

Господи, как она ответила.

Не робко, не стеснительно. А с такой же жадностью. Вцепилась в мои плечи, прижалась всем телом. Я чувствовал ее грудь через тонкий шелк, ее бедра, ее живот. Она горела. Я горел.

Я толкнул ее к стене, прижал, вжался бедрами. Она выгнулась, застонала мне в рот. Этот стон чуть не убил меня. Я хотел содрать с нее этот чертов халат. Хотел войти в нее прямо здесь, стоя, без прелюдий, без слов. Хотел, чтобы она кричала. Чтобы весь дом слышал. Чтобы Князев, если он вдруг шпионит за нами, сдох от бешенства.

Но я оторвался.

Силой. Сцепив зубы до скрежета.

— Не сейчас, — выдохнул я ей в губы. — Не так.

— Почему? — ее голос дрожал. Глаза — расширенные зрачки, губы припухшие. — Ты же хочешь.

— Хочу, — я прижался лбом к ее лбу. Закрыл глаза. — Хочу до зубовного скрежета. До хруста в суставах. Но сначала… Сначала ты узнаешь правду. Всю. А потом решишь.

— Что решить?

— Хочешь ли ты быть с чудовищем.

Она молчала. Я чувствовал ее дыхание — частое, горячее. Ее пальцы сжимали мою футболку. Потом она выдохнула.

— Хорошо, — сказала тихо. — Рассказывай.

Я открыл глаза. Посмотрел на нее. В темноте гостиной, при свете далеких окон, она была прекрасна. Растрепанная. Взволнованная. Моя. Пока еще не моя, но уже.

— Идем, — я взял ее за руку. — Я отвезу тебя в одно место.

— Сейчас? — она удивилась. — Три часа ночи.

— Сейчас, — я уже тащил ее в прихожую, накидывая на плечи пиджак. — Ты хотела знать правду. Увидишь ее своими глазами.

— Ярослав, дай мне хотя бы одеться! — она вырывалась, но не сильно. Я чувствовал — она хочет. Хочет знать. Хочет быть со мной. Даже если боится.

— Не надо, — я остановился, посмотрел на нее. В халате, босую. — Так и поедем. Чтобы ты чувствовала. Каково это — быть уязвимой. Как чувствовал себя я. Каждый гребаный день последних двадцати лет.

Она сглотнула. Но не отказалась.

Мы вышли из пентхауса. Спустились в лифте. Сели в машину. Я вел сам — не хотел, чтобы кто-то слышал наш разговор.

— Куда мы едем? — спросила она, когда мы выехали на набережную.

— На старый завод. Где мой отец работал. Который Князев отжал.

Она замолчала. Смотрела в окно на ночной город. Потом положила свою ладонь на мою — ту, что лежала на рычаге коробки передач.

— Я с тобой, — сказала просто.

И от этих слов у меня сжалось сердце.

Я ехал и думал: «Громов, ты идиот. Ты впускаешь ее туда, куда никого не впускал. Ты показываешь ей свои шрамы. Ты даешь ей оружие против себя».