Книга Мажор и толстушка. Зарифмуем любовь, страница 7 – Лера Золотая

Ника

Я захожу в подъезд и мысленно благодарю судьбу за то, что Игорь не поперся провожать меня до квартиры. А то пришлось бы краснеть за облупившиеся стены, за деревянные рамы, которые скрипят даже от легкого сквозняка, будто жалуются на свою горькую участь. Да и запах тут соответствующий: сырость, краска, а из квартиры на первом этаже нестерпимо пахнет кошечками. Пахнет так сильно, что хочется зажать нос и бежать обратно на улицу.

Лифт, как всегда, не работает. Поднимаюсь на четвертый этаж, считая про себя ступеньки. Сто двадцать три. Этот подсчет я веду с тех самых пор, как научилась считать до ста, то есть еще с садиковских времен. Это мой маленький ритуал: пока считаю, могу отогнать мысли о том, что ждет меня за дверью. Раз — вдох, два — выдох, три — не думай о худшем, четыре…

Дверь открываю тихо, почти бесшумно, но это не прокатывает. В прихожей уже стоит отец в растянутой майке, с бутылкой пива в руке. Глаза мутные, лицо красное, на щеке след от подушки: видимо, дремал перед телевизором.

— О, — хрипло произносит он, разглядывая меня с ног до головы так, будто я какое-то непонятное насекомое. — Вернулась наша поэтесса. Небось опять со своими стишками носилась? Или с каким-нибудь очкариком за углом зажималась?

Молчу. Прохожу мимо, стараясь не задеть его плечом. Но он резко хватает меня за локоть и больно сжимает пальцы.

— Я с тобой разговариваю, — шипит, и я буквально задыхаюсь от запаха перегара. — Ты что, оглохла? Или слишком важная стала, чтобы отцу не отвечать?

— Пап, я просто устала, — выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можно я пройду?

— Устала она! — он громко хохочет, и звук этот отдается у меня в висках. — Отчего ты устала? Сидишь там, строчишь свои каракули, а надо бы спортом заняться. Глядишь, и парни бы на тебя смотрели. А то ходишь, как шкаф на ножках.

Внутри все сжимается. Эти слова бередят старые раны, которые только начали заживать. Я знаю их наизусть. Они врезались в память, как древние письмена на камне: «Слишком толстая», «никому такая не нужна», «в кого ты такая уродилась». В горле встает ком, и я чувствую, как к глазам подступают слезы. Но я не позволю им пролиться. Не здесь. Не перед ним.

— Пап, хватит, — все-таки голос начинает предательски дрожать, но я стараюсь говорить твердо. — Я не хочу это слушать.

— Что? — он резко дергает меня к себе, и я едва не теряю равновесие. — Ты еще мне указывать будешь? Да кто ты такая, чтобы со мной так разговаривать?

Из кухни выходит мама. Стоит в дверном проеме, вытирая руки о фартук. Лицо усталое, глаза опущены.

— Олег, — тихо говорит она, и голос ее звучит едва слышно. — Может, не надо? Она же устала… еще и промокла под дождем.

— А ты еще заступись! — отец оборачивается к ней, и его лицо искажается от злости. — Всегда ты ее покрываешь! Да она же ни на что не годится! Ни нормальной работы, ни парня нормального. Да и учится непонятно на кого. Только и умеет, что по кафешкам шляться да стишки свои писать!

— Я хотя бы что-то делаю, — срывается с моих губ, и слова вылетают сами собой. — А ты только пьешь и орешь!

— Что ты сказала? — отец замахивается, и я замираю, ожидая удара.

Но мама вдруг бросается вперед и встает между нами. Маленькая, хрупкая, но в этот момент она кажется мне огромной стеной. Она редко заступается за меня, и я могу по пальцам посчитать разы, когда это происходило. Но я помню каждое ее противостояние отцу, и для меня это ценно.