Книга Белокурый. Король холмов, страница 121 – Илона Якимова

Одна и та же мысль неотступно грызла его: как? каким образом можно было для Джеймса так грязно предать его? Ведь король умен и, как выяснилось, вполне сведущ в делах государства — убей Робби хоть две дюжины христианских младенцев, Джеймс дал бы Патрику оправдаться, если бы в самом деле не хотел усадить того за решетку. Но зачем? Белокурый вспоминал, как по-щенячьи был предан Стюарту всего лишь два года назад, еще не зная короля, в мирном Сент-Эндрюсе, и ему становилось муторно, тошно, стыдно. И он поверить не мог, что такое внимание, благоговение, преклонение король мог бестрепетно продать за двадцать тысяч сребреников. Продать — и не сдержать слова. Джеймс выдвигал новые и новые условия того, как мог бы Хепберн оказаться на свободе. Он лгал, изворачивался, лгал снова. Он был мерзок, труслив, двуличен, алчен. Он был вовсе не тот король, кому некогда Белокурый граф давал оммаж в тронном зале Стерлинга. Патрик чувствовал себя использованным и оскверненным в своей привязанности, как худшая шлюха, как последний дурак. Ему никто не объяснил пока, что в любви и во власти это равно часто встречающиеся ощущения.

Конечно же, он молился. Тем жарче, чем меньше был срок заключения, когда же медленно текущее время перевалило за полгода, молитва превратилась только в способ некоторое время не думать о Джеймсе Стюарте. Сперва он молился о просветлении разума короля, о высшей справедливости, о возвращении себе свободы и чести, и просто — о милости Господней, что бы она в себя не включала. Дядя принес церковных свеч, ежедневно молодой Босуэлл становился на колени, замирая взором на трепещущем язычке огня, и говорил, говорил, говорил на латыни с Богом. Бог молчал, и с неба не раздавалось ни слова в ответ. Босуэлл каялся в грехах только перед Господом — в убийствах, грабежах и распутстве, mea maxima culpa, но смирение не было чертой, присущей его натуре, и вот уже среди латинских фраз прорывались шотландские и гэльские проклятия венценосному врагу. Именно тогда, зимой, перевалившей на тысяча пятьсот тридцатый год, Патрик Хепберн отчетливо понял, что значит слово «враг», до сей-то поры даже blood feud казалась ему легкой игрой в преследование. И он перестал просить небесной милости, ибо понял, что уста его останутся осквернены ненавистью, сколько об этом не говори. Он благодарил Бога-Отца, что дожил до утра, и Иисусу каждый вечер вручал свою душу, ибо на суд, на казнь могли взять и среди ночи, и так он проводил долгое время сумеречной зимы, пока король никак не мог решиться — казнить или облобызать.

Епископ Брихин, наклонясь, грел руки над очагом, острый запах торфа не смущал Джона Хепберна, и даже не заставлял его щуриться, чтоб не слезились от дыма глаза. Уже стоял апрель, Босуэллу было позволено послушать пасхальную мессу в часовне Святой Маргариты, но, кроме того, на вольный воздух его не пускали. Чтоб не ослабеть вконец, граф потребовал себе тренировочный меч — хоть детский, деревянный, допустили только не окованный железом… как будто человек с деревянным, даже окованным мечом, мог прорубиться через швейцарскую гвардию короля. Босуэлл усмотрел в этом еще один способ для Джеймса унизить его и насмеяться, и был болен от гнева и тоски еще неделю. Унижение, бесправие, неопределенность судьбы — эта триада постепенно завладевала его сознанием, несмотря на все усилия дяди. Король в сотый раз подтвердил епископу Брихину, что Босуэлл может рассчитывать на помилование только в том случае, если приговор, вынесенный Хранителем Марки Эллиоту, будет приведен в исполнение. Хоть самими Хепбернами, хоть палачами Стюарта — это уж безразлично.