Книга Белокурый. Король холмов, страница 120 – Илона Якимова

— Позвольте, моя госпожа, я расскажу вам одну историю. Мне было четырнадцать, когда мой самый старший брат, второй граф Босуэлл, привез в Хейлс невесту — прекрасную, как заря…

Маргарита помрачнела.

— Да, вы правы, — кивнул Джон с циничной усмешкой. — Она была даже слишком хороша для добродетельной леди… а мне было четырнадцать, я был ревнивый мальчишка, и любил старшего брата больше жизни. Я стал следить за ними, моя королева, хоть и стыдно теперь в этом признаться. Год после свадьбы они пробыли вдвоем, у нас на виду, не отлучаясь из замка, кроме краткой поездки в Эдинбург — брат хотел похвастаться своей красавицей, которая уже носила его ребенка, перед целым светом. За время их отлучки я даже пробрался в их покои, но и там не обнаружил ничего предосудительного. Я пришел к выводу, что графиня, по-видимому, любит своего мужа, и верна ему. А как решили бы вы?

— По-видимому… — эхом повторила Маграрита, глядя мимо железного Джона, прямиком в свое прошлое.

— Граф Босуэлл — сын своего отца, — негромко продолжал епископ. — Я готов принести в том присягу… если было это было не так, мой голос раздался бы первым еще двадцать лет назад, пусть даже правда стоила бы мне жизни. Но я ведь не только не усомнился — я был его воспитателем, дорогая моя госпожа.

Голос Джона потеплел и приобрел доверительные нотки.

— Ах, если бы я могла верить вам, ваше преподобие… но сдается мне, вы просто выгораживаете эту… этого белокурого черта, вашего племянника.

— Зависть и ревность… — улыбнулся в ответ Джон Хепберн.

Королева изменилась в лице.

— Зависть и ревность, — подчеркнул Джон, — о нет, моя королева, они не позволили бы мне ошибиться… вы можете верить мне вполне.

Он не сказал — сын Адама, он сказал — сын своего отца.

Епикопу Брихину даже не придется подвергать себя епитимии за ложь под присягой.

Он снял одну из причин заключения, но оставалась и вторая, куда более существенная — ибо неуправляемая.

Кровавый след тянулся за Робби от Киркубриджа, Чевиотов и до Ланарка — по свежему снегу, как прежде — по траве, по осенней листве. Молодой Эллиот словно с цепи сорвался, он со своей кошмарной сотней гулял по обеим сторонам границы, вдоль и поперек. Сгоревшие фермы, обобранные жители, изрубленные тела в придорожных канавах… Если он таким образом хотел дать понять властям, что только Белокурому под силу держать его в узде, то добился прямо противоположного — король решил оставить Патрика за решеткой до тех пор, пока не повесит его капитана. Робби уже дважды был вне закона — и как Эллиот, и как «конченый», ибо старинный его лэрд, Бранксхольм-Бокле, кому он служил по присяге прежде Босуэлла, торжественно объявил, что больше не желает его услуг и дал награду за его голову. Но мало было объявить награду — никто, ни даже Клем Крозиер, поставивший то себе в кровный долг, не могли взять Роберта Леди Эллиота, ни живым, ни мертвым, ни даже ухватить след его галлоуэя, ни дым от его костра.

С первым снегом Патрик Хепберн, Белокурый граф, перестал выходить из камеры, смотреть под скалу со стены — потому как всякий раз его немыслимо тянуло кинуться вниз. Он зримо, почти ощутимо представлял свое тело, изломанное, распростершееся на белом, в пятнах крови… тут, кстати, и обозленный король сделал доброе дело, запретил прогулки. Йан МакГиллан каждый божий день с прежним упорством являлся в замок, пока, наконец, ему самому не пригрозили повешением, и Брихин забрал верного слугу к себе, в Босуэлл-Корт. Брихин вновь обосновался в родовом гнезде, ибо делать визиты к племяннику, совершая поездки в епархию, не имел возможности. И опять в столице поползли слухи о благочестии Брихинского епископа, толпы нищих опять дожидались его во дворе, моля об исцелении, а в народе стали поговаривать, что король несправедлив к молодому Босуэллу… ведь кто угодно может пострадать из-за того, что опрометчиво выбрал себе в капитаны убийцу! У молодого человека просто не было опыта, но гноить его за это в темнице… Король регулярно бывал извещен о слухах подкупленными Брихином грумами, злился очень, но сделать ничего не мог, ибо народ, как таковой, высечь невозможно. Мать писала Патрику раз в неделю, почтари Максвеллов сбились с ног, отвозя ее послания, но лорд Джон, сам только-только покинувший камеру, не возражал. Это были нежные письма, начинавшиеся обычно словами «возлюбленный сын» или «драгоценное дитя мое», и Патрик перечитывал их по многу раз, не потому, чтобы выучивал наизусть, а потому, что разгадывать вновь и вновь форму и значение букв, представляя мать, сидящую за письмом или диктующую его писцу, было для него отдушиной в лучший мир. В единственный мир, куда хотел бы он вернуться. О придворной своей карьере Белокурый не жалел ни капли.