Онлайн книга «Поздняя тризна»
|
5 А Кемпбелл так и стоял на коленях, стиснув в руках отчаянно ее талию, прижимаясь щекой к шнуровке корсажа. Дышал все тяжелее, дурел… и понимала Кэт, что этого-то — взрослого — не остановит уже никак, попросту сил не хватит, ежели упрется он, и войти сюда некому, никакому Аргайлу не прийти больше вовремя, ибо теперь Аргайл — это он. Мало стоял, жарко приникнув лбом к ее лону — еще же и говорил, медленно, запинаясь: — Ах, маменька, пожалей меня, пятнадцать лет ждал этого… — Смерти отца ждал? Больно заехала по живому, несправедливо — и нарочно. Но резкость ее отмел, только усмешка и прошла в голосе: — Нет. Ты-то знаешь, что нет. Иначе бы ничего не сказал тебе — тогда, не послал людей с тобой, выручать его. И всё быстрей бы случилось. Нет. Не стал — потому что видел, что тебе хорошо с ним. Не стал, потому что он мой отец, жить бы спокойно не смог после, наследовать, владеть, чем владею… — И его женой? — Кэт, не скупись… ты не жена уже, и никого этим больше не оскорбишь. Ты вдова, я свободен. Вон, на столе, развод. — А ты мне… — А я тебе уже никто, — отрезал. — Не пасынок. Можно не кланяться, ручку не целовать, «извольте, леди Кэт»… так, может, сама поцелуешь? Как свободного — не должная никому? — Пусти меня, Арчи… — Вот дверь, не держу. И талию отпустил, правда, руки разжал, и поднялся с колен, но как-то так это сделал, одним долгим движением поднимаясь, всем телом притираясь к ней, что оказалась, тем не менее, на груди у него, близко, в объятиях. Они так близко не были никогда, никогда и не обнимал. И теперь от Арчи шло невыразимое, горячечное тепло вожделения… что он говорил про любовь? Нет, просто хочет, до безумия хочет. А она? А что же она сама не пробует оттолкнуть его и уйти? — Отпусти, Арчи… ежели войдет кто… — Это дело поправимое. И вовсе оставил ее, шагнув в сторону — и Кэт, чтоб устоять, ухватилась за край стола. Ноги, чтоб сбежать, не бежали. А тот, красавец, запер дверь, накинул засов, показал ей ключ, положил ключ на стол: — Тогда — согласен, не к месту было, прогнала верно… А теперь-то что? Теперь кому должна? Захочешь — остановишь меня, и сама уйдешь. Сейчас никто не прервет, не войдет никто. Не узнает и слова не скажет после. А кто попытается, тем язык вырежу. Арчи Кемпбелл как он есть. «А кто попытается…». Ни малейшей лазейки ускользнуть не оставил. Но он, бедняга, не был осведомлен о подробностях ее пленения черным Доналлом, о том, что ей пришлось пережить тогда — и потому изумлен был столь сильно, что даже от вожделения чуть протрезвел, увидав ее вмиг побелевшее лицо: — Кэт, что с тобой⁈ Тогда именно Арчи и вынес дверь. А сегодня он сам накинул засов. Очень, очень емкая перемена в человеке. И так тяжело пришлось оно по памяти, которой никак и никогда воскрешать не хотела… Кэтрин Кемпбелл не удержал и край стола, когда поняла — падает. Но Арчибальд успел, подхватил на руки, снова прижал к себе, безвольную, оглушенную, полную тьмы в глазах на белом лице, бормотал ошеломленно: — Ты… ты боишься, Кэт⁈ Не надо бояться. Ты боишься… меня⁈ Разом помолодел в той тревоге и боли, которую видела сейчас в нем, в том, как обхватил ее, усадил к себе на колени, в лицо заглядывал, гладил по щеке, торопливо, отчаянно уговаривая: — Не бойся. Силком тогда не мог — и сейчас не стану. Чего бы ты ни боялась, тебе не нужно бояться со мной. |